Демоны
Шрифт:
Она обнаружила, что думает о совершенно другом человеке, глядя на приближающегося Ньерцу: перед ней вставал Айра, там, у них дома, в другом, более знакомом мире, дающий уроки рисования, обучающийся у Йанана, работающий над рисунками, беспокоящийся. С внезапным приливом теплоты она вспомнила, какая в нем поднялась буря – она так осязаемо ощущала ее, – когда он соглашался, что она поедет без него, что она возьмет с собой Маркуса, что она поедет с Ньерцей. Бешено ревнуя ее к Ньерце – все же позволил ехать с ним.
В сотый раз она спросила себя, зачем едет. Вопрос был обращен внутрь нее, но ее
Может быть, она была недостойна.
Плотнее закутываясь в одежду, высокий африканец нырнул под защиту ветрового стекла, уселся на свое место. Наклонившись и приставив сложенную рупором руку к ее уху, чтобы быть услышанным за воем ветра, он сказал:
– Они дали мне карту. Может быть, она верна. Ветер утихнет с рассветом. Нам нужно добраться до подножия горы Ризе, прежде чем мы устроимся на отдых.
Ей хотелось бы поставить палатки в каком-нибудь защищенном месте. Она смертельно устала; глаза саднило; она была голодна. Но Ньерца сказал, что они должны двигаться как можно быстрее.
Он взглянул на нее; казалось, подыскивая, на что бы перевести разговор, дабы отвлечь ее. Он вновь нагнулся к ней.
– Вы знаете, сколько их там, в этом здании?
– Там места человек на двадцать, не больше.
– Я насчитал шестьдесят три – это в основном мужчины, еще пара старух, одна молодая женщина и горстка ребятишек.
– Шестьдесят три человека! В этой крошечной халупке!
– И это еще не все – там с ними две лошади. Менее ценных лошадей они держат сзади, в импровизированных стойлах. Там все переполнено, но это здание дает им больше защиты, чем юрты. Они кочуют большими семьями – и ни один не должен быть оставлен вне убежища. Скажем, как я оставил вас! Я прошу прощения, что бросил вас здесь. Эти бездельники в грузовике должны были поменяться с вами местами, пока мы ждали.
– Ничего. Кажется, Маркус все равно уснул.
Когда он включил зажигание, стекло грузовика опустилось, осыпая струйки пыли, и наружу высунулось бородатое лицо, окруженное клубами дыма. Ньерца показал им поднятые большие пальцы и сказал что-то по-русски. Туркмены говорили на смеси туркменского, русского и азербайджанского и по-русски понимали вполне сносно. Борода отвечала кивком, и грузовик, взревев, пробудился к жизни. Джип ехал впереди, подскакивая в колеях гравийной дороги.
Дорога прямой линией пересекала равнину на протяжении еще восьми миль, а затем начинала извивами подниматься по склону хребта. Огромное море пыли расступалось перед ними, как Красное море перед Моисеем, оседая лишь когда утихал ветер. То здесь, то там, следуя за дорогой, – или это дорога следовала за ними? – вдоль обочины попадались стоячие камни. Когда-то, должно быть, на них были высечены изображения, но ветер и песок стерли все черты человеческого воздействия, не считая упрямой, ненадежно сбалансированной устремленности вверх.
Две машины, подпрыгивая, взбирались по склону хребта, направляясь к предгорьям Ризе. В отдалении, там, где первые лучи солнца перекрашивали индиговые равнины в пространства безжизненной блеклой голубизны с выходами серо-коричневого
– Что это, огни города? – спросила Мелисса.
– Что вы! Разве вы не видите, как оно движется? Это языки пламени. Там свежеоткрытые месторождения природного газа – сжигают излишки. Когда здесь были обнаружены запасы газа, русские пожалели, что позволили Туркменистану отделиться. А сейчас открыли еще и нефть к югу отсюда.
– Нефть! Неужели еще не достаточно! У нас же есть теперь машины, работающие на водороде и электричестве!
– Они распространены только в Америке и в Европе; ну, может быть, еще в Японии. Большая часть мира по-прежнему жжет бензин и постепенно растапливает полярные шапки. У нас еще осталась вода в бутылке?
– Да, кажется, она у Маркуса. Сколько еще до храма?
– Около ста пятидесяти миль, но какую-то часть пути нам придется проделать верхом.
Она пошарила под одеялом в поисках пластиковой бутылки с водой, которую Маркус, засыпая, держал в руках, – и вдруг ощутила ужасную липкость запястья мальчика, пульсирующий жар, исходящий от его лба.
– О нет! Маркус? Ты в порядке? Как ты себя чувствуешь? Маркус!
Мальчик не отвечал.
– Маркус?
Тело мальчика оставалось вялым, безответным. Трясущимися руками она нашарила аптечку в сумке на полу машины, отыскала сканер общих показаний и приложила его к виску мальчика.
– Остановите джип, я не могу ничего прочесть из-за этой тряски!
Ньерца дал сигнал грузовику, и две машины, кренясь, остановились в султанах пыли. Она прижала сканер к покрытому каплями пота лбу мальчика и прищурилась, всматриваясь в миниатюрный сияющий зеленым светом экранчик.
– Что там? – спросил Ньерца. Она длинно, хрипло вздохнула.
– Я не могу разбудить Маркуса. У него давление опустилось до критического уровня. И у него температура сто пять градусов [49] .
3
Лысый Пик, Северная Калифорния
Стивен парил на краю райского сада – по крайней мере так ему казалось.
Он стоял над крутым обрывом на поросшей травой территории старой обсерватории «Лысый Пик», глядя вниз на Пепельную Долину. Он стоял, обдуваемый легким ветерком, засунув руки в карманы плотного черного пальто и нагнув голову, чтобы мелкий моросящий дождь не задувало ему в лицо, под поля непромокаемой шляпы.
49
По Фаренгейту – т. е. около 40, 5 по Цельсию.
Три параллельных наклонных снопа света пронзали огромную зеленую с золотом чашу Пепельной Долины; солнечный свет прорывался сквозь разрывы в неплотном одеяле серо-сизых облаков. Солнечные лучи перемещались, как прожектора, по поросшим сосной рядам холмов, извивам оливково-бурой реки, кучкам домиков в объятиях растительности и щетинистым нивам, ограниченным Северокалифорнийским нагорьем. К северному концу долины ее поверхность понижалась к серебристым, как след улитки, каналам рисовых полей.