День 21
Шрифт:
– Смирно! – рявкнул, стоя перед строем, полковник.
Уэллс автоматически развернул плечи и вздернул подбородок, застыв в той же позе, что и все остальные выстроившиеся в коридоре курсанты.
– Вольно, полковник, – раздался голос Канцлера. – Я здесь не с инспекцией. – Глаза Уэллса были устремлены вперед, и только вперед, но он кожей чувствовал отцовский взгляд. – И тут вам повезло, учитывая, как выглядят некоторые курсанты. – Уэллс вознегодовал про себя, потому что знал, о чем говорит Канцлер.
– Сэр, – понизил голос полковник, –
– Я тут неофициально, поэтому без охраны.
Уэллс рискнул покоситься на голоса и увидел, что Канцлер действительно один; это большая редкость для высокопоставленного чиновника, явившегося на Уолден. Обычно члены Совета приходят сюда в обществе как минимум двоих охранников.
– Могу ли я в таком случае хотя бы отрядить для сопровождения нескольких курсантов? – еще сильнее понижая голос, продолжил полковник. – На Аркадии сегодня утром снова произошел один инцидент, и я полагаю…
– Спасибо, но со мной и так все будет в порядке. – Тон, которым говорил отец, недвусмысленно указывал на завершение дискуссии. – Всего доброго, полковник.
– Всего доброго, сэр.
Когда звук шагов Канцлера стих за углом, полковник отпустил курсантов, приказав ускоренным маршем вернуться на Уолден. Бегом марш! Курсанты бодрой трусцой двинулись по коридору, а Уэллс наклонился, делая вид, что завязывает шнурок ботинка. Когда стало ясно, что никто на него не смотрит, он направился вслед за отцом. Тот явно что-то скрывал, и Уэллс собирался выяснить, что именно. Сегодня.
Заметив впереди сворачивающего за угол Канцлера, Уэллс сбавил ход – и увидел нечто совершенно неожиданное. Отец стоял у Стены Памяти. Этот участок коридора в самой старой части Уолдена уже столетия служил мемориалом всех умерших Колонии. Первые имена, по большей части, были вырезаны вручную ножами. Родные и друзья покойных сделали надписи в память о тех, кто был им дорог. Но время шло, на стене появлялись все новые и новые имена, и свободного места оставалось все меньше. Сейчас стена была исписана так тесно, что разобрать что-либо казалось почти невозможным.
Уэллс не имел представления, что могло тут понадобиться отцу. Насколько юноша мог припомнить, тот бывал у Стены лишь во время официальных церемоний, отдавая дань умершим членам Совета, но никогда не приходил сюда в одиночестве.
Канцлер протянул руку и провел пальцами по одной из надписей, следуя за контуром начертанных букв. Его плечи опустились, а сам он излучал глубокую печаль. Уэллс никогда прежде не видел отца таким.
Щели Уэллса запылали. Тут происходило что-то очень личное, и его вторжение казалось абсолютно неуместным. Но, когда он, изо всех сил стараясь не нашуметь, развернулся, чтобы уйти, отец вдруг заговорил:
– Я знаю, что ты здесь, Уэллс.
Дыхание перехватило, и Уэллс застыл на месте.
– Прости, – сказал он, – я не должен был за тобой следить.
Канцлер обернулся; к удивлению Уэллса, он не выглядел ни рассерженным, ни даже опечаленным.
– Все
Уэллс почувствовал, как по коже пробежал озноб.
– Всю правду о чем?
– Мне нелегко об этом говорить, – начал отец с легкой дрожью в голосе. Он откашлялся и продолжил: – Давно, задолго до твоего рождения, еще до того, как я встретил твою маму, я был влюблен… влюблен в женщину с Уолдена.
Уэллс в оцепенении уставился на отца. Он не был уверен, слышал ли раньше от отца хотя бы само слово «любовь». Канцлер неизменно был так бесстрастен, так поглощен работой, что в этом просто не возникало надобности. Но теперь боль в глазах отца убеждала Уэллса, что тот совершенно серьезен. Прерывающимся голосом Канцлер рассказал, как, будучи молоденьким охранником, во время патрулирования познакомился с девушкой. Они начали встречаться и полюбили друг друга. Ему пришлось таиться от друзей и семьи, ведь все были бы шокированы его чувствами к уолденке.
– Наконец я понял, как все это глупо, – сказал отец. – Поженившись, мы бы только причинили боль нашим семьям. К тому же речь уже зашла о том, что я, возможно, стану членом Совета. У меня были многочисленные обязательства, и я принял решение положить этим отношениям конец. – Он вздохнул. – Она просто не смогла бы быть женой Канцлера и возненавидела бы такую жизнь. Так что я поступал правильно. – Уэллс ничего не сказал, ожидая продолжения. – А потом через некоторое время я встретил твою маму и понял, что именно она нужна мне в качестве спутницы жизни. Что она поможет мне стать таким лидером, который нужен Колонии.
– Ты продолжал с ней встречаться? – спросил Уэллс, поражаясь жестким ноткам в собственном голосе. – С этой… с этой уолденкой?
– Нет. – Отец возмущенно тряхнул головой. – Вовсе нет. Твоя мать для меня все. – Он откашлялся и поправил себя: – Ты и твоя мать для меня все.
– А что с ней теперь, с этой уолденкой? Она встретила еще кого-нибудь?
– Она умерла, – просто сказал Канцлер. – Строго говоря, я прихожу сюда почтить ее память. Вот и все. Теперь тебе все известно.
– А почему это надо было держать в секрете? – надавил Уэллс. – Почему ты вел себя так, будто не хочешь, чтобы кто-то тебя заметил?
Лицо отца окаменело.
– Кое-что насчет того, каково это – быть руководителем, – ты в свои годы понять еще не способен. – Он развернулся на каблуках в сторону Феникса. – А теперь разговор окончен.
Уэллс молча смотрел, как отец шагает прочь, хорошо понимая: вечером, за семейным ужином, оба они будут делать вид, что ничего не случилось.
Он снова повернулся к стене, чтобы найти имя, которого так нежно касался отец. Мелинда. Уэллс попытался разобрать фамилию, но это оказалось невозможным из-за множества царапин. Он сумел понять лишь, что, кажется, она начиналась на букву «Б».