День да ночь
Шрифт:
* * *
– Слышали, что командир сказал?
– спросил Опарин. И сам же ответил: - слышали, но ничего не поняли. Считаете, что подавать снаряды - самое простое дело. Так?
– Так, - подтвердил Лихачев.
И Дрозд согласился, но молча.
– Нет, не так. Кто из вас до завтрашнего утра доживет, тот поймет. Я вас сейчас буду учить, не как снаряд подавать, а как до утра дожить. Вообще-то, это одно и то же. Такое вот кино... Опоздал ты, скажем, со снарядом всего на одну секунду. По вполне уважительной причине. Мама с папой не научили тебя, что двигаться надо быстро. Ты опоздал, а он не опоздал. И имеет полную возможность врезать! А если врежет, то у тебя тут же ангельские крылышки.
Вот так, образно и популярно, объяснил Опарин, что для подающих во время боя снаряды самое главное - быстрота и точность. Несоблюдение этих правил может привести к печальным последствиям как для расчета, так и для орудия.
– Теперь второе. Лихачев, какую команду отдает заряжающий для подачи очередного снаряда?
Лихачеву поднадоели поучения Опарина. Он на мгновение задумался и широко распахнул ресницы.
– Очередного снаряда?
– Очередного, - подтвердил Опарин.
– Ну, заряжающий улыбается и говорит: "Уважаемый товарищ, будьте любезны, подайте мне еще один снаряд, если вас это не затруднит. Он у вас, надеюсь, очередной?"
– Че-го-о?
Лихачев охотно стал объяснять:
– Мне как-то в училище попалась книжка: "Правила хорошего тона". Так там было написано, что когда за столом просят чего-нибудь передать, горчицу там, соль или уксус, то приблизительно так и говорят. А у нас здесь тоже передать надо. Причем снаряд поважнее какой-то горчицы. И ребята в расчете мировые. Я и подумал, что хороший тон нам вполне подходит.
– "Правила хорошего тона..." - повторил Опарин, будто старался запомнить.
– Именно так называется эта мудрая и полезная книга.
– Схватишь ты, когда-нибудь, Лихачев.
– Опарин, конечно, оценил и даже, в какой-то мере, позавидовал.
– Соображалка у тебя работает, но язык когда-нибудь подведет. И схватишь... Слушайте оба. Заряжающий командует: "Снаряд!" И ему подают снаряд. Но это надо уметь. Сейчас начнем тренироваться. Буду гонять, как в настоящем бою. Чтобы научились и привыкли. Для начала снимите ремни. По уставу не положено? И хрен с ним, с уставом. Скоро вам станет жарко, а снять ремень времени не будет. Такое вот кино... У орудия больше одного ящика держать нельзя. Между станинами и без него танцевать негде. Действуем так: я заряжающий, Лихачев подносит ящики и открывает их, Дрозд подает снаряды. Каждый - точно мне в руки. Пока Дрозд передает снаряды из одного ящика, ты, Лихачев, принесешь и подготовишь другой. И учти, надо принести, а не привезти
Опарин положил возле казенника два пустых ящика, чтобы складывать туда снаряды и опустился на одно колено.
– Пошли!
– скомандовал он.
Лихачев подбежал к штабельку со снарядами, подхватил ящик и быстро вернулся к орудию. Он сбил защелку, откинул крышку...
– Снаряд!
– потребовал Опарин.
Лихачев стал выскребать прижимающие снаряды планки. Наконец выгреб их и побежал за следующим ящиком.
– Снаряд! Раздался окрик Опарина.
Дрозд подхватил снаряд, распрямился...
– Снаряд!
Дрозд быстро шагнул вперед, передал Опарину снаряд и скользнул за следующим. Мысль автоматически зафиксировала: "Можно не передавать снаряд, а бросить его в руки. Так быстрей".
– Снаряд!
– хлестнуло, когда он опять наклонился над ящиком.
– На!
Он шагнул, хотел бросить снаряд прямо в руки Опарину, но не рассчитал и уронил на землю. Нагнулся, подхватил, снова уронил, опять подхватил, машинально стер рукавом гимнастерки прилипшую к смазке землю и положил, наконец, снаряд в протянутые руки Опарина.
Лихачев ударом каблука сбил непослушную защелку у ящика и откинул крышку.
– Шевелись!
– подгонял Опарин.
– Вы что, спите?! Танки!
Дрозд снова нырнул к ящику.
– Снаряд!
– требовал Опарин.
– Снаряд! Снаряд!
– Короткое как будто рубленое слово, повторялось, многократно и вызывало раздражение, постепенно переходящее у Дрозда в тихую ненависть.
Резкие выкрики, нет, не выкрики, а команды не давали остановиться, отдышаться, утереть заливающий глаза соленый пот. И сам Опарин изменился: щеки впали, резче обозначились скулы, а карие глаза прищурились до узких щелочек, как будто он и вправду вел сейчас бой.
Дрозд вертелся, Дрозд выкладывался, и для новичка у него получалось не так уж плохо. Только чем дальше, тем меньше слушалось его нетренированное тело, не справлялись с нагрузкой потерявшие упругость за канцелярским столом мышцы. И Лихачев чувствовал себя не лучше. Дрозд хоть по одному снаряду подавал, а Лихачев носил ящики, да бегом. У него от этой беготни с пятидесятикилограммовыми ящиками уже коленки дрожали.
– Стой!
– приказал Опарин. Отдал эту команду, когда и Дрозд, и Лихачев почувствовали, что больше не могут.
– Малый перекур.
Дрозд, где стоял, там и сел на землю. Такой нагрузочки он не получал ни разу в жизни. Лицо у писаря посерело. И обмундирование тоже стало серым. Только на рукавах темнели пятна снарядной смазки.
А Лихачев лег, прижался взмокшей на спине гимнастеркой к прохладной земле и положил ноги на пустые ящики.
Они едва отдышались, едва начали приходить в себя, когда Опарин посмотрел на часы.
– Кончай перекур! К бою!
Команда подняла, казалось совсем обессилевших солдат. Один бросился к открытому ящику, другой - к штабельку, где лежал боезапас.
– Отставить!
– остановил их Опарин.
– Меняемся! Лихачев - подавать снаряды. Дрозд - подносить ящики.
* * *
Впереди был почти весь день, но и дел предстояло выполнить немало. Вырыть щели, потом укрытие для машины, снять заводскую смазку со снарядов, пристреляться... А приедет новый комбат, он еще что-нибудь придумает. Не может такого быть, чтобы комбат не придумал, чем солдату заняться.
Афонин и Бакурский все еще рыли дальнюю щель.
Обычно щели роют экономно. Метр пятьдесят в глубину, семьдесят сантиметров в ширину и два метра в длину. Вполне достаточно, чтобы три человека могли ненадолго укрыться от артобстрела или бомбежки. Здесь, на двоих, хватило бы и полтора метра в длину.