День да ночь

Исхизов Михаил Давыдович

– Земля тяжелая, - Афонин осмотрел полотно лопаты.
– Со щебенкой. Глянешь поверху - степь, все как положено. А два штыка снимешь - камней полно. Известняк, лопата его режет, если как следует нажать. Но она от этого, как пила, становится вся в зубьях.

– Долбим на голодный желудок известняк...
– лениво возмутился Опарин.
– В я не шахтер, чтобы камень долбить. Встречу жирного Синютина, взорву его к чертовой матери, вместе с кухней. Противотанковой гранатой.

– Под трибунал пойдешь, - предупредил Лихачев.

–

Я тебя в свидетели вызову. Они, когда гимнастерку с тебя снимут и посмотрят на твои мощи, сразу меня оправдают. А тебя в великомученики зачислят, - Опарин всмотрелся в чумазую физиономию Лихачева, в его голубые глаза.
– "Лик" у тебя сейчас вполне подходящий, и будут с твоей физианомии иконы рисовать.

– А если Синютин привезет нам на обед жареного поросенка?
– постарался увести разговор от своей особы Лихачев.

Все понимали, что не привезет им Синютин на обед жареного поросенка. Понимали и то, что не станет Опарин взрывать ни кухню, ни повара. Шел треп, обычный солдатский треп. А при трепе неважно, шутишь ты, или говоришь всерьез.

– Если жареного поросенка, не буду взрывать. Пусть живет.

– Едал ли ты, Опарин, когда-нибудь жареного поросенка?
– поинтересовался Лихачев.
– Чтобы целиком на столе лежал, как на картине.

– Как в кино?
– переспросил Опарин.
– Нет, не едал. Откуда бы я его взял? Буржуйская еда. Но знали бы вы, братцы, какие щи варит мать!..

Опарин прикрыл глаза и понюхал воздух. Лицо его стало довольным и умиротворенным, потому что каким-то чудом почувствовал он аромат домашних щей. Такое вполне может произойти, если очень хочется есть.

– Настоящая еда - это медвежатина, - Афонин отложил лопату.
– С чесночком. И дух у нее сытный, и вид красивый. Темно-красная, с белыми зубками чеснока. Отвалишь ломоть, с ладонь, пригладишь его с горбушкой хлеба - и сутки сыт. Только водичку попиваешь.

– Мы, когда при деньгах бывали, покупали "собачью радость" - стал вспоминать и Лихачев.

– Это что такое?
– заинтересовался Афонин.

– Обрезки колбасы. Шикарная еда. Когда в магазине колбасой торговали, оставались обрезки разных сортов. Их в кучу сваливали и продавали по дешевке. Поешь "собачьей радости", потом кусок хлеба повидлом намажешь, и кружек пять чаю примешь. У нас в общежитии титан стоял. Шикарно мы жили: кипяток - круглые сутки. Чай пили, как купцы.

– После щей жареную картошечку с луком. Крышку со сковородки снимешь - оттуда пар...
– продолжал Опарин.
– А запах!.. Запах такой, что недожареную картошку начинаешь из сковородки таскать.

– Сала сначала надо положить. Нарезать тонкими кусочками, оно прозрачным становится, потом уже картошку класть, - напомнил Афонин.

– Не обязательно.
– Лихачеву до войны попробовать сала так и не пришлось, и он к этому продукту относился без почтения.
– Главное, чтобы лук хорошо поджарился, чтобы он золотистым стал. Мы картошку тоже жарили...

– Можно и лучок

поджарить, можно и сало. Так даже лучше, - постарался примирить их Опарин.
– Главное - посолить вовремя. Позже посолишь - не тот вкус.

– И огурчика... солененького...
– не выдержал Бакурский.

– По сухарю бы сейчас, - опустился с радужных небес на грешную землю Лихачев.
– По ржаному сухарю и по полбанки говяжьей тушенки.

– Сухари я есть не стану, - не согласился Опарин и сглотнул слюну.
– С наваристыми щами пышки хорошо идут. Свежие, румяные, пухленькие...

– Огурчика... солененького...
– пытался пробиться Бакурский.

"Кто о чем, а они о еде, - думал Дрозд, без всякого интереса слушая пустой разговор.
– Ну и народ! Их же, кроме еды, ничего не интересует. Сначала кухню ругали, теперь медвежатину вспоминают. Видели они эту медвежатину... А Опарин щи хвалит. Да их в любой столовой навалом. Вот молочная лапша домашняя - это да! Тарелочку такой лапши приберешь - еще хочется".

Дрозду так захотелось тарелочку домашней молочной лапши, что под ложечкой засосало. Еще бы не засосало, если время обеда давно прошло, а привычный к режиму желудок Дрозда требовал, чтобы ему отдали положенное.

Он встал и, как мотылек на огонь, направился туда, где говорили о еде.

– Молочная лапша, - заявил он.
– Домашняя!

– Чего?
– переспросил Опарин. Такую ерунду сказал этот Дрозд, что Опарину даже не поверилось.

– Молочная лапша, домашняя, - повторил Дрозд.
– Вкусно и очень питательно. Сейчас бы молочной лапши.

– Нет, отрезал Опарин. И окончательно решил, что гнать надо этого Дрозда из расчета.
– Настоящая еда - мясные щи. А молочная лапша - для больных диетиков, у которых понос.

– Молочная лапша! Домашняя!
– стоял на своем Дрозд. Он готов был доказывать это, а если потребуется спорить, сколько угодно. Тем более с Опариным.

– Что-то мы не туда заехали, мужики, - опомнился в самый разгар гастрономического спора Афонин.
– Давайте лучше о девках. Толку столько же, так хоть в животе бурчать не будет.

– Точно!
– опомнился Опарин.
– Так и слюной захлебнуться можно. Кончаем разговор.

– Огурчика...
– все еще тянул Бакурский.

– Все! Сказано - кончен разговор!
– оборвал его Опарин.
– Какой только гад его начал?

– Ты и начал, - не без удовольствия сообщил Афонин.

– Еще чего скажешь!
– возмутился Опарин.
– Не может этого быть.

– Как же, - напомнил Лихачев.
– Ты повара хотел взорвать противотанковой гранатой. Вместе с кухней. Всем расчетом тебя отговаривали. Такое, брат, кино...

– Неужели хотел повара взорвать?
– все Опарин помнил, но не желал признаваться, что сам и затеял этот дурацкий разговор.

– Правда, - подтвердил Дрозд.

– Ну, затянули... Кто начал? Когда начал? Главное - кончили. Ладно, пошли копать.