День денег
Шрифт:
– Я согласен, но это не в счет, – сказал Змей. – Я тоже уважаю больше всех себя. И маму. Но – кроме нас, понимаете?
– Не сойдемся, – сказал Парфен. – У каждого будет своя кандидатура.
– А мы отыщем такую, чтобы все согласились. Потому что, конечно, я тоже больше всех уважаю дорогого, земля ему пухом, Владимира Семеновича Высоцкого, но его уже нет!
– А я, – серьезно сказал Писатель, – академика Л., но у него и так премий много, да и откажется он. За это и уважаю, что откажется.
– А я не уважаю никого, – сказал Парфен. – Не сотвори себе кумира!
– Это плохо, –
Все трое призадумались. Все трое честно стали перебирать в уме людей, славных жизнью и делами, которых они взяли бы в пример себе. Писатель, поразмыслив, даже академика Л. отверг. Уважать-то он его уважает, а чтобы вот именно – Кумир… Нет, не чувствуется этого в душе.
– Полным-полно у людей идолов, – сказал он. – А у нас, получается, никого? Как же мы дошли до жизни такой?
Они стали думать, как дошли до жизни такой.
– Вот что, – сказал Парфен, доставая блокнот и ручку. – Давайте рационально, по порядку. Политика, наука, культура, спорт и так далее.
Друзья радостно согласились.
Они составили список деятелей политики – и вычеркнули одного за другим всех, у каждого найдя недостаток.
Потом составили список экономистов – и вычеркнули всех, у каждого найдя недостаток.
Потом составили список так называемых бизнесменов – и, едва глянув на него, перечеркнули весь разом с брезгливыми гримасами.
Потом составили список ученых, кого знали, – и вычеркнули всех, у каждого найдя недостаток.
Потом составили список деятелей культуры – и вычеркнули всех, у каждого найдя недостаток.
Потом составили список спортсменов – и вычеркнули всех, у каждого найдя недостаток.
Пригорюнились.
Сидели же они, между прочим, в одном кафе, что на улице Немецкой (бывш. просп. Кирова, бывш. ул. Немреспублики), неподалеку от крупнейшего в городе книжного магазина. Это не просто к слову говорится, потому что произошло следующее: Писатель что-то вспомнил, подхватился, убежал и мигом вернулся с толстой книгой «Кто есть кто в России».
– Мы же не знаем многих! – увлеченно сказал он. – Поэтому сделаем так: наугад откроем, ткнем, в кого попадем, тому и достанется. Ведь это деньги судьбы, случая, пусть случай и решит! Тут все-таки семьсот деятелей, за что-то их втиснули, а?
Парфен пожал плечами, увидев фотографии на обложке и подумав, что он никому бы из этих обложечных не дал, что тогда говорить о тех, кто внутри? А Змей обрадовался:
– Можно мне?
Ему дали книгу. Он положил ее перед собой и стал ощупывать пальцами.
И с треском открыл, тут же ткнув пальцем.
И зачитал вслух:
– «Слаповский Алексей Иванович. Впервые шумный успех выпал на долю саратовского прозаика и драматурга в 1994 г., хотя к этому времени он давным-давно печатался, а пьесы его шли во многих театрах российской провинции. Именно в тот год Слаповский (которого столь авторитетный критик, как А. Немзер, считает одним из самых значительных писателей поколения) попал в список финалистов английской премии Букера за лучший русский роман года. Он, филигранно, мастерски владеющий искусством построения авантюрного сюжета, умеющий блеснуть
– Ну хватит! – перебил раздраженно Парфен. – Чего он сочинил-то?
– Тут список есть. Я не читал. А ты? – обратился Змей к Писателю. – Он же, между прочим, саратовский, оказывается. Вот так живешь рядом – и не знаешь! Ты-то должен знать! Может, он даже приятель твой.
– Так, знакомили… – вяло сказал Писатель. – И читал кое-что. Занятно, не более.
– Ну и нечего баловать! – подвел черту Парфен.
Змей, тоже разочаровавшись в идее, отложил книгу.
Ладно, братцы… Это я вам говорю, родитель ваш, автор. Ладно, спасибо. Не надо мне ваших денег! Пусть я в долгах как в шелках, и перспективы туманные… Ничего! Выкручусь!
А вот как выкрутитесь вы, обидевшие меня (особенно ты, Свинцитский, мои книги хваливший и в глаза, и заглазно!)? Вы даже и не подозреваете о том ужасе, который навис над вами. Буквально навис! – ибо такова авторская воля и мощь, что он потолок на вас может обрушить, заложив бомбу на этаже над вами, где проживает богатый человек, которого решили убрать конкуренты. И – мокрое место от вас и от ваших идиотских рассуждений. Хоронить нечего будет!
И уже рука занеслась, уже виделась соблазнительная сцена огня, летящих обломков, криков, стонов…
Нет, не получается. Во-первых, живые все-таки люди, а во-вторых, это я бахвалюсь только, на самом же деле нет моей уже воли над вами, а ждет вас то, что вы сами приуготовите для себя.
Тем более, хоть и идиотские ваши мысли, но – моим родственные, ибо и я не раз задумывался: почему в наше время кумиров и идолов в моей душе нет истинного кумира? Чтобы я, на ночь помолившись о здравии близких и родных, затем сказал бы тихо ему в даль сквозь ночь: «Живи, милый человек, ты нужен мне больше всех!» Помаленьку, а кто побольше – многие нужны, но чтобы вот так, чтобы…
А ведь, если честно, понимаю: есть такие люди. Не может их не быть, потому что если б их не было, то и нас бы всех давно не было! Беда не в том, что нет их, а в общем недоверии души, направленном как вверх, так и вниз. Сотворять-то кумира, может, и не надо (хотя многие не понимают, что они слишком упрощенно эти слова понимают, не понимая, что они – звучный отзвук великой борьбы монотеизма с язычеством), но – быть достойным того, кто и не знает о тебе! – то есть гордо и тайно…
И вот прижимаешь обывательские, пошлые, старинные эти свои мыслишки к обывательской цветастенькой подушке под шум ветра за окнами, чувствуешь себя сиротливо, худо, мелко, думаешь: не взять ли чекушечку… Но нет, нельзя. От чекушечки дела не будет, а я занят сейчас, в отличие от моих героев, которые, правда, тоже заняты, но такими делами, которым выпивка не помеха!