День Диссонанса

Фостер Алан Дин

Он опешил, услыхав тоскливый голос:

– Разве ты еще не понял?

– Кто это сказал? – Юноша завертел головой, но никого не увидел.

– Я. – Голос принадлежал восьмифутовому грибу охряного цвета, стоявшему слева от Джон-Тома. Растение слегка кивнуло в его сторону пятнистой шляпкой.

– Да и я мог бы так сказать, – произнес другой гриб.

– И я, – вступил в разговор третий.

– Грибы, – неуверенно произнес Джон-Том, – не говорят.

– Отчего же? – удивился первый гриб. – Нас, конечно, болтунами не назовешь,

но речь – естественная функция нашего существования. Хотя, согласен, говорить тут особо не о чем. Я в том смысле, человече, что у нас не просто скучно. Здесь тоска смертная. СМЕРТНАЯ!

– Да, эпитет точный, – подтвердила гигантская поганка, к которой привалилась Розарык. Тигрица отпрянула с быстротой, которой ее движениям так недоставало последние дни, и схватилась за мечи.

– Я бы сказал, что надо хорошенько это обсудить, – продолжал первый, считавшийся, видимо, у грибов записным оратором. Джон-Том не заметил у него ни губ, ни ротового отверстия. Слова и мысли полностью формировались в собственном мозгу юноши, и телепатия эта была липкой, как клейстер.

– Да что тут можно обсуждать?

– Верно, ни к чему тратить время на разговоры, – согласился другой гриб, с длинной и узкой шляпкой. – Это я к тому, что всю жизнь мы торчим на одном месте, не путешествуя и не зная свежих впечатлений. Какое у нас самое увлекательное занятие? Разбрасывать споры?

– Да уж, удовольствие, – прокомментировала поганка. – Потому-то мы и помалкиваем. Ты, человече, никогда не слыхал наших речей, вот и поверил, что фангусы не говорят. Видали мы этих ходячих всезнаек.

– Это ерунда, – сказал второй гриб. – Все ерунда, не стоит силы тратить.

– Погоди. – Джон-Том приблизился к оратору, слегка теряясь от нелепости происходящего. – Ребята, вы с нами что-то делаете. С того самого дня, как мы появились на торфяниках.

– Почему ты так считаешь? – спросил оратор. – Чего ради мы должны тратить силы на какие-то действия?

– В вашей стране мы изменились. Чувствуем себя необычно.

– Что значит необычно, человече? – спросила поганка.

– Подавленными. Усталыми. Выжатыми, как лимон. Никчемными. Беспомощными. У нас изменилось мировоззрение.

– И ты решил, что в этом виноваты мы? – спросил второй гриб. – Ошибаешься. Просто такова жизнь. Нормальный статус существования.

– Этот статус ненормален.

– Нормален, – возразил первый гриб, – для наших торфяников.

Джон-Том решил стоять на своем.

– Тут какая-то телепатия. Нам передается ваше ощущение безнадежности, ваши идеи о бессмысленности любых действий. Это разъедает наши души.

– Человече, погляди-ка по сторонам. Что ты видишь?

Джон-Том медленно повернулся кругом, но смутная надежда на открытие не оправдалась. Его взгляд скользил все по тому же пейзажу: камни, грибы, лишайники, мох, туман и тучи.

– А теперь ответь, пожалуйста, – попросил первый гриб, – ну, разве это не тоска?

Самообладание

Джон-Тома опасно таяло. Мадж и Розарык уже засыпали, и юноша прекрасно понимал: если он последует их примеру, никто из них больше уже не проснется.

Взгляд снова зацепился за белые кости, и это вернуло Джон-Тома к жизни.

– Скажите, много ли времени понадобилось владельцу этого скелета, чтобы впасть в неизбывную тоску?

– Ты должен признать, что здесь твоя жизнь тосклива.

– Пожалуй, я верю, что у вас есть основания считать свою жизнь тоскливой.

– «Есть основания считать»! – простонала поганка. – Какие там основания? Она тосклива, и все тут. Человече, я не кто-нибудь, я фангус, а это само по себе муторно.

– Я едал грибы, которые оставили самые светлые воспоминания, – возразил Джон-Том.

– Он еще и каннибал! – устало произнесла высокая поганка. – Какая тоска! – Она тяжко вздохнула (разумеется, телепатически), и на Джон-Тома нахлынула волна печали и тревоги.

Он зашатался, стряхивая тенета, которые угрожали опутать его разум.

– Перестаньте!

– Так ведь мы ничего не делаем. Зачем тратить силы? Расслабься, человече. На что тебе стремления, желания и прочий бесполезный ментальный балласт? К чему изводить себя заботами о всякой ерунде? Все суета, поверь. Приляг, отдохни, посмотри на жизнь проще. Пускай дурацкие тревоги сделают тебе ручкой и сгинут. Открой душу истинному покою бытия, и тебе сразу сильно полегчает.

Джон-Том вытянулся на торфе, но тотчас спохватился и принял сидячее положение. И указал на скелет.

– Как полегчало ему?

– Он правильно отреагировал, только и всего, – сказала поганка.

– Он мертв! – возразил юноша тоном обвинителя. – Вы его убили! А если не вы сами, то это место.

– Его погубила тоска, его убило уныние, его прикончила безнадежность. Он завершил свой путь точно так же, как это делает любое живое существо. Он сгнил.

– Сгнил?! Вы паразитируете на гнили, скажешь, нет? Вы процветаете на мертвечине!

– И это он называет процветанием! – пробормотала другая поганка. – Разумеется, мы разложили органику на компоненты. Порой я удивляюсь, зачем мы это делаем, для чего тратим силы? Ведь это совершенно ни к чему. Мы живем, чтобы умереть. Человече, давай поговорим о тоске…

Джон-Том встал, подошел к тигрице и изо всех сил потряс за огромное плечо.

– Проснись, Розарык! Проснись, черт бы тебя побрал!

– Зачем тхатить силы? – сонно прошептала она, глядя на юношу из-под полуопущенных век. – Дай поспать. Нет, не давай…

Тихая мольба ударила его, словно крик о помощи.

– Не дам, успокойся. – Он тряс тигрицу, пока она не села и не протерла глаза. Тогда он перешел к Маджу, уютно свернувшемуся калачиком, и невежливо пнул его.

– Шевелись, водяная крыса. Хватит помирать. Лучше вспомни, куда мы идем. Подумай об океане, о свежем просоленном воздухе.