День исповеди

Фолсом Аллан

Здесь же находился грузовик — большой «мерседес». Как сообщили, угнанный раньше тем же днем; водитель скрылся.

Ispettore capo Отелло Роскани сел за руль своего темно-синего «фиата» и медленно поехал вдоль ограждения и смотревших из-за него зевак. Прожектора озаряли место происшествия, словно киносъемочные софиты, обеспечивая свет также и для камер опрометью примчавшихся сюда телеоператоров и журналистов и заставляя все, что находилось за оцеплением, казаться совсем темным.

— Ispettore capo!

— Ispettore capo!

Голоса раздавались со всех

сторон. Мужские и женские. Кто это сделал? Связано ли это с убийством кардинала Пармы? Кто убит? Кого подозревают? И почему?

Роскани все это видел и слышал. Но не это имело значения. В его мыслях был Пио и то, что произошло перед самой его гибелью. Джанни Пио был не из тех, кто совершает ошибки, но в этот день он каким-то образом позволил себе сделать неверный шаг.

И сейчас — до вскрытия, до результатов лабораторных исследований — у Роскани были одни только вопросы. Вопросы и горечь. Джанни Пио был крестным отцом его детей, его напарником и другом более двадцати лет. И теперь, проезжая по улицам Рима в район Гарбателла, где жил Пио, — чтобы встретиться с его женой и детьми, к которым, Роскани точно знал, уже примчалась его жена, чтобы, насколько это возможно, поддержать их, — Отелло Роскани старался сдерживать эмоции. И как полицейский, и из уважения к памяти Пио, и еще потому, что эмоции будут только мешать тому, что стало его главной целью. Найти Гарри Аддисона.

21

Та же среда, 8 июля. То же время

Томас Добряк стоял в темноте и разглядывал человека, сидевшего на стуле. За его спиной стояли еще двое, в комбинезонах. Они находились здесь на тот случай, если вдруг Томас не управится один (чего быть не могло). И чтобы выполнить позже другую, достаточно простую работенку.

Томас Добряк, тридцати девяти лет, пяти футов и десяти дюймов роста, очень худой — сто сорок фунтов от силы, — находился в отличной физической форме. Черные как смоль волосы коротко подстрижены; одет в слаксы, туфли и свитер, что отличало его от прочих, но в темноте это было несущественно. Помимо бледной кожи единственным цветным пятном был ярко-синий цвет его глаз. Человек на стуле бессильно дернулся, но и только. Руки и ноги его были связаны, а рот заклеен широкой полосой скотча.

Томас Добряк шагнул ближе, посмотрел, затем обошел вокруг стула.

— Расслабься, приятель, — тихо произнес он.

Терпение и спокойствие были для него самым главным.

Так он жил день за днем. Терпение, умение дождаться подходящего момента. Таков уж он был, этот Томас Хосе Альварес-Риос, известный под кличкой Добряк, родившийся в Эквадоре от матери-англичанки; это тоже можно включить в резюме. Терпеливый. Скрупулезный. Хорошо образованный. Говорящий на многих языках. Добавьте к этому — бывший актер, а также один из наиболее известных террористов, разыскиваемый полицией чуть ли не всех стран мира.

— Расслабься, приятель, — снова услышал Гарри.

Мужской голос, тот же, что и прежде, даже более спокойный. Английский, с акцентом. Гарри почувствовал, что кто-то движется рядом с ним,

но не был в этом уверен. Сильная пульсирующая боль в голове мешала понимать происходящее. Единственное, что он знал точно, — что привязан к стулу и его рот заклеен лентой. Внезапно он осознал, что вокруг полная темнота, хотя его глаза ничто не закрывало: ни мешок, ни повязка. Ничего не понимая, он крутил головой, но тьма вокруг оставалась всеобъемлющей. Ни тени, ни полоски света из дверной щели. Только мрак.

Он моргнул. Затем снова моргнул. Помотал головой из стороны в сторону, решив, что ошибается. Но никакой ошибки не было. Неожиданно он понял: что бы там ни происходило, где бы он ни находился, какой бы это ни был день, он ослеп!

— Нет! Нет! Нет! — закричал он сквозь залепившую рот ленту.

Томас Добряк шагнул ближе.

— Приятель, — по-прежнему неторопливо, спокойно произнес он. — Как там твой брат? Насколько я понимаю, он жив и здоров…

Ленту с его губ неожиданно сорвали. И он крикнул с удивлением и болью:

— Где он? — Голос его был совсем слабым. — Я не… знаю… жив он… или нет… — Горло Гарри саднило, как будто по нему прошлись наждаком. Он попытался проглотить слюну, но ее не было.

— Я спрашиваю о твоем брате. Где он?

— Можно… пожалуйста… не… много… во… ды?

Добряк поднял маленький пульт дистанционного управления. Нащупал пальцем кнопку и нажал.

Гарри вдруг увидел светящуюся точку и резко дернулся. Она вправду была или ему померещилось?

— Где твой брат, приятель?

На этот раз говоривший находился у него за спиной, слева. Свет начал медленно надвигаться на Гарри.

— Я… — Гарри попытался еще раз глотнуть. — Не… знаю…

— Свет ты видишь?

— Да.

Точка света стала еще ближе.

— Хорошо.

Палец Добряка скользнул к другой кнопке. Гарри заметил, что свет немного изменил направление, приближаясь к его левому глазу.

— Я хочу, чтобы ты сказал мне, где твой брат. — Голос переместился и шептал ему в правое ухо. — Нам очень, очень нужно найти его.

— Я не знаю.

Свет, становившийся все ярче, был теперь направлен прямо в его левый глаз. Мысль о слепоте была настолько ужасна, что Гарри забыл даже о головной боли. Но по мере того, как усиливался свет, усиливалась и она. Как ровный барабанный бой, нарастая вместе с приближающимся свечением.

Гарри дернулся в сторону, пытаясь отвернуться, но что-то крепко держало его голову. Рванулся в другую сторону. С тем же результатом. Тогда он попробовал отпрянуть назад. Но что бы он ни делал, свет продолжал бить в лицо.

— Тебе еще не причиняли боль. Но скоро ты ее почувствуешь.

— Прошу вас!..

Гарри отвернул голову, насколько это было возможно, сильно зажмурив глаза.

— Это тебе не поможет.

Тембр голоса вдруг изменился. Первый голос был мужской, второй принадлежал женщине.

— Я не имею… поня… тия… жив ли… мой… брат. Откуда мне… знать… где… он?

Острие света надвигалось, нацелившись на левый глаз, нащупывая самый центр.

— Не надо, умоляю…