День Праха
Шрифт:
– Нет.
Она ответила тихо, и в ее тоне явственно звучало разочарование. Как будто ей хотелось сказать: «Неужели это и есть великий парижский сыщик?»
Ньеман замолчал. Если в Обители не наблюдалось ни превышения власти, ни финансовых злоупотреблений, значит можно было заранее отбросить и преступления против нравственности, – в общем, с мотивом убийства дело обстояло плохо.
– А зачем Самуэль пошел тем вечером в часовню?
– Он наблюдал за восстановительными работами и бывал там ежедневно.
– Кто обнаружил труп?
– Посланники, той же ночью. Когда он не явился
– В часовне было что украсть?
– Нет.
– Часовня не находится на территории Обители и принадлежит католикам. Так почему же Посланники финансируют ее реставрацию?
– Они купили ее в начале двадцатого века. В их глазах это святое место. На протяжении нескольких столетий они часто укрывались в ней от преследований.
Ньеман решил попозже проверить это.
– Я не получил отчета о вскрытии.
– Нам его только что прислали.
С этими словами она просунула руку между сиденьями и порылась в ранце, лежавшем сзади. Ньеман еще раз углядел краешек белой чашечки бюстгальтера, белоснежного, как пеленка новорожденного.
Он тотчас погрузился в чтение отчета. Увы, новое разочарование. Никогда еще ему не попадался настолько лаконичный документ. Хотя повреждений там хватало. У Самуэля была разбита грудная клетка, распорота брюшная полость. Сломанные ребра проткнули легкие, грудина вонзилась в миокард, тонкий кишечник и ободочная кишка смешались и выпирали над миокардом, расположенные глубже печень и селезенка разорваны.
Никаких подробностей в документе не было. Ни анализа токсиколога, ни комментария по поводу ран.
– Кто писал эту бумажонку? – спросил он, подняв глаза.
– Патрик Циммерман.
– Похоже, ему не часто случается составлять такие рапорты.
– Наверняка не часто. Он педиатр. У него есть диплом судебно-медицинского эксперта, но ему никогда не приходилось делать вскрытие.
– Это что еще за бред?
– Посланники согласились на вскрытие только при условии, что тело Самуэля останется поблизости от Обители.
– Поблизости?
– Доктор Циммерман работает в диспансере Бразона. Вот там он и обследовал труп. Посланники его знают. Время от времени они вызывают его в Обитель – для осмотра их детей. Ему они доверяют.
Все это казалось Ньеману полным абсурдом, но он догадывался, что Шницлер привлек его к этому расследованию именно для того, чтобы он ускорил дело и положил конец кривотолкам.
И Ньеман решил действовать напрямую:
– Вы как будто говорили, что это секта?
– Я ждала от вас этого вопроса.
Стефани прошептала эту фразу саркастическим тоном.
– Ответьте на него.
– Нет и еще раз нет. Эта община существует более пяти веков.
– Время тут ни при чем.
– Я хочу сказать, что ее можно рассматривать просто как побочную ветвь христианства. Во всяком случае, таково мнение Miviludes, комиссии по делам религий.
Это была межминистерская организация, которая наблюдала за религиозными сектами и организациями во Франции. В ней работали специалисты, прекрасно знавшие свое дело.
– Если сравнить их жизнь с той, что характеризует обычную секту, – добавила Деснос, –
– Например?
– В секте всегда есть лидер. Здесь, в Обители, его нет. Как нет и погони за деньгами или властью над рядовыми членами. Они живут замкнутой жизнью, мирно и трудолюбиво.
– И никакого прозелитизма?
– Абсолютно никакого. Они обеспечивают себя всем необходимым, изготовляют вино и следуют своим заповедям, не соприкасаясь с внешним миром, вот и все.
Эти слова говорили сами за себя: у Посланников – глубокие, истинные убеждения, у всех остальных – поверхностные интересы и заблуждения.
– Такая жизнь невозможна во Франции в две тысячи двадцатом году, – заключил Ньеман. – Наша страна – правовое государство, и никто не может возвыситься над законами.
Деснос усмехнулась – наверняка ожидала такой сентенции.
– Вы правы. Они делают вид, будто подчиняются французским законам. У них есть официальные фамилии, платежные ведомости. Они платят налоги. Но на самом деле все, что делается внутри кооператива, никогда не выходит наружу. Для этого у них есть свой казначей.
– Вы знаете, как его зовут?
– Якоб.
Ньеман уже собирался задать следующий вопрос, как вдруг заметил на винограднике что-то, привлекшее его внимание.
– Притормозите, пожалуйста.
– Зачем?
– Я сказал: притормозите!
7
Они были там, на винограднике, за работой, в тусклом свете подступавших сумерек, – около сотни мужчин и женщин, склонившихся над лозами; издали это походило на причудливый балет. Все они были одеты в черное, если не считать нескольких светлых пятен – соломенных шляп и рубашек у мужчин, чепцов и воротничков у женщин. В такое время дня это двухцветие выглядело как-то особенно празднично, – казалось, черные части одежды расшиты блестками, а белые – слегка припорошены снежными кристаллами. Однако сезонники, находившиеся слева, хотя и одетые точно так же, все-таки выглядели иначе, чем их соседи. В большинстве своем еще молодые, они отличались самым разнообразным телосложением, цветом и выражением лиц. И еще татуировками – этим величайшим бичом двадцать первого века.
Ньеман перевел взгляд на Посланников. Картина была одновременно прекрасной, как сон, и четкой, как строчка швейной машинки. Сам не зная почему, он вспомнил картину, увиденную когда-то в музее Орсэ, – «Вечеринку» Жана Беро [15] . Светский прием конца девятнадцатого века, где все персонажи щеголяли в черных фраках и светлых вечерних платьях…
Почему он вспомнил об этой «суаре», о картине, в которой было все, что отвергали анабаптисты?
И внезапно он понял причину. Эта сценка, такая мирная, так умело срежиссированная, была воплощением самой идеи труда. Здесь царил дух спокойного праздника, скромной ритуальной церемонии, скрытой радости…
15
Беро Жан (1848–1935) – французский художник, мастер жанровой живописи.