День сурка И.А.

Притуляк Алексей Анатольевич

— Медицинская, — недовольно буркнула сестра.

— Ну что тут у нас? — вопросило новое лицо, появляясь на сцене.

Это было лицо местного участкового — лейтенанта Лиходеенко.

— Лейтенант Лиходеенко, — подтвердил участковый, коротко отдавая честь собравшимся. — Участковый.

Геннадий со скучающим лицом, неуверенной походкой отошел под куст сирени и там сел рядом с мальчиком, унося с собой густой, тугой аромат сивушных масел, минуту назад заливавший сцену, а сейчас последовавший за ним, как мантия за королем, как развевающееся

знамя за флагоносцем.

— Да вот, — сказал Петр Алексеевич, как старший дома принимая на себя дипломатические функции. — Упал человек с балкона, видите ли.

— М — м–м? — удивленно протянул лейтенант Лиходеенко.

— Как мой Васька прям, — добавила Вероника Михайловна.

— О — о–о! — неопределенно прозвучал участковый.

— Перс, — добавил из — под сирени Геннадий, которому в присутствии участкового лучше было бы помолчать и не будить лихо.

— А — а–а, — оглянулся на него милиционер Лиходеенко.

— Я не упал, — остановил Иван Афанасьевич поток дезинформации, пролившийся на участкового. — И не с балкона. Я — прыгнул. С крыши.

— У — у–у, — кивнул лейтенант Лиходеенко. — Куда?

— На землю, — удивленно поднял брови Иван Афанасьевич, убаюкивая ноющую руку, нервно сглатывая густую слюну тошноты.

— Ага… — неуверенно произнес участковый и кивнул. — Зачем?

— Хотел покончить с собой, — пояснил самоубийца — неудачник.

— Довели человека! — воскликнула вторая незнакомая женщина, стоящая рядом с медицинской сестрой. — Как обычно у нас: выборы прошли и — всё, никому ни до чего дела нет!

— Это не метод, — покачал головой Петр Алексеевич. — Так мы ничего не добьемся.

— От них вообще ничего не добьешься, — проворчала Вероника Михайловна и кивнула на участкового Лиходеенко, как единственного представителя их. — Вон, вчера еще масло семьдесят стоило, а сегодня уже семьдесят два!

— Да че там масло!.. — сокрушенно покачал головой алкоголик Геннадий.

— Им—то сыто живется, — провозгласил Петр Алексеевич. — Возле кормушки — то и сыто и тепло. Что им до нас!

— Ага, ага, — закивали двое новоприбывших — супруги Киреевы из тридцать четвертого дома. — Вы на эту рыжую сволочь только посмотрите, на Чубайса, какую ряху наел себе на наши денежки!

Иван Афанасьевич кое — как поднялся и скорбно двинулся к подъезду, бережно поддерживая больную руку в состоянии полу — невесомости.

— Шину надо наложить, — отвлекся от митинга Петр Алексеевич.

— Заявлять будете? — спросил участковый.

— Не надо ничего, — отмахнулся Иван Афанасьевич. — Я сейчас…

Кряхтя и постанывая от боли, он кое — как поднялся на пятый этаж, влез по отвесной лестнице на чердак и выбрался на крышу. Снова, лихорадочно цепляясь за вентиляционную трубу, осторожно спустился по покатой крыше и замер на краю. В ушах громко зазвучали «Кони привередливые»,

то место, где про нагайку и по самому по краю. Иван Афанасьевич подумал, что подобное музыкальное сопровождение не совсем к месту, поскольку совершенно не соответствуют его характеру; приглушил звук.

Внизу собралась уже порядочная группа людей — человек с дюжину, не меньше. Центр группы занимал старший дома Петр Алексеевич. Участковый Лиходеенко, отойдя в сторонку, что — то тихонько говорил в рацию — наверное, передавал по инстанции информацию о стихийном митинге. Геннадий окидывал милиционера придирчивым взглядом из — под сирени, и видно было, как сжимаются его нетрезвые кулаки.

Медицинская сестра взвизгнула и указала на Ивана Афанасьевича пальцем, на ногте которого жалкими тусклыми оползнями застыл позавчерашний лак.

— Вот видите! — воскликнул Петр Алексеевич. — Видите, как мы живем?! Все, что остается простым людям — это крыша!

— … и скорую, да! — кричал участковый Лиходеенко в рацию, пытаясь переголосить Петра Алексеевича. — Ну и спасателей, наверно, я думаю!

Спасателей!.. Но Иван Афанасьевич совсем не хотел, чтобы его спасали. Он уже принял окончательное решение.

— Закройте окно! — завизжала Вероника Михайловна. — Он же расшибется об раму!

— Об стекло изрежется, — добавила медсестра.

— Раму бабе вывернет, — кивнул Геннадий.

— Баба мыла раму… — ни к селу ни к городу продекламировал мальчик под сиренью.

Женщина на третьем этаже, раскрывшая окно, чтобы слышать митинг, торопливо захлопнула створки.

— Итак, — донесся бойкий девичий голос со стороны самовольной автостоянки, расположившейся вдоль торца дома, — мы ведем наш репортаж с места стихийного митинга, возникшего возле дома…

Девушка с микрофоном в руке посмотрела на старую и ржавую табличку, на которой с трудом уже можно было разобрать хилые цифры номера, и вновь повернулась к оператору, который целился в нее камерой:

— Возле дома номер двадцать восемь по улице Радищева, где собрались около трех десятков человек…

Иван Афанасьевич поморщился и, придерживая травмированную руку, шагнул вниз.

— Ах ты ж!.. — воскликнул лейтенант Лиходеенко.

— Преждевременно, — осуждающе покачал головой старший дома Петр Алексеевич.

— Упс! — произнесла девушка — журналистка в микрофон.

— Не под тем углом зашел, — с видом знатока констатировал Геннадий.

Но Иван Афанасьевич этого уже не слышал. Хотя он действительно «зашел не под тем углом», однако боль от сломанной при падении на землю лодыжки была так сильна, что он снова потерял сознание.

— Вот! — закричал старший дома, обращаясь к толпе митингующих. — Посмотрите! Вот подтверждение моим словам! Доведенный бездарными политиками до крайности, до отчаяния, наш народ выражает свой протест! Этот человек, настоящий патриот своей родины, своим полетом как бы говорит нам всем…