День сурка И.А.
Шрифт:
Боль в груди была так сильна, что Иван Афанасьевич не мог ни вдохнуть ни выдохнуть и только разевал рот, как пресловутая щука, которую все подозревают в пении, меж тем, как она элементарно задыхается, как сейчас задыхался несчастный самоубийца. Наверняка, пара — тройка ребер были сломаны и требовали срочной госпитализации.
— Эй! — журналистка замахала руками Петру Алексеевичу, застывшему на крыше в позе, чем — то неуловимо напоминающей о его великом тезке. — Вы будете прыгать?
— Я? —
— Вы, вы, — подтвердила корреспондент.
— Я, как бы… — смутился Петр Алексеевич. — Вот, товарищ уже как бы… Мы делегировали товарища и…
— Так нам ждать? — поторопила девушка. — У нас еще монтаж…
— Я как бы… Нет! — лицо Петра Алексеевича вновь озарилось вдохновением. — Нет! Не дождетесь! Вы думаете, что безысходность, что те условия жизни, в которые нас поставили, заставят нас встать на краю. Но вы ошибаетесь! Никогда еще русский народ…
— Ясно, — деловито сказала девушка оператору. — Больше здесь ловить нечего. Едем.
Знала бы она, как она ошибалась! Ловить здесь, в мутной воде стихийного митинга, еще было чего — ловить не переловить!
Дверь «таблетки» приоткрылась, наружу выглянула немного растрепанная, раскрасневшаяся фельдшер. Она обвела томным взглядом гудящий стоглавый митинг, цепочку скучающих омоновцев, кучкующихся в стороне спасателей и, сплюнув густую и тягучую, как после кросса, слюну, снова скрылась в салоне.
Дождь набирал силу. Над митингом захлопали, раскрываясь шляпками странноватых, психоделически — разноцветных грибов, зонтики.
Медицинская сестра, встревоженная тем, что Иван Афанасьевич не встает и не подает признаков жизни, бросилась к нему, присела рядом, принялась ощупывать застонавшего от прикосновений самоубийцу.
— Ясно, — сказала она сурово через минуту. — Множественные переломы ребер.
— Не сдавайся, товарищ! — поддержал Петр Алексеевич, который уже спустился со своего недавнего возвышения и теперь суетился рядом. Иван Афанасьевич ответил ему благодарной мученической улыбкой посинелых губ.
— Наверх… — произнес он с усилием, морщась от боли. — Мне нужно наверх.
— Никаких верхов! — отрезала сестра. — Постельный режим!
— Я помогу! — вызвался старший дома. — Я отнесу его.
— Наверх пробиваются!.. — крикнул кто — то из толпы митингующих. — Все хотят наверх, любой ценой. А вот ты попробуй — ка внизу, каково это!
Стоявшие рядом одобрительно загудели — голос, видимо, попал не в бровь, а в глаз.
— Вы не поднимете его в одиночку, — монофонически усомнились супруги Киреевы в адрес Петра Алексеевича.
— День сурка, — сказал мальчик, поглубже зарываясь в сирень, от дождя.
— Кран, — ткнув в небо пальцем с обгрызенным ногтем, сказал
Митинг поредел. Дождь набирал силу, и те, кто не удосужился захватить из дома зонт, трусливо и малодушно, хотя в большинстве своем и не без сожаления, покидали собрание.
— Надо что — то делать! — заволновался Петр Алексеевич. — Товарищи! Не расходитесь! Мы еще не выразили наш протест в адрес…
— Кран! — повторил Генка громче и со значением.
Все понявший Иван Афанасьевич бросил на алкоголика благодарный взгляд сонных после двух сотрясений мозга глаз.
— КА — А–А — ТО — О–О, — хором пропели супруги Киреевы, улыбаясь недогадливости Петра Алексеевича, которая (недогадливость) недоуменно выглядывала из его серых и мокрых, как теперешнее дождливое небо, глаз.
До того, наконец, дошло — доехало, и он бросился к спасателям, прятавшимся под старым тополем, в дыму сигарет, равнодушно клубящемся под дождем без единого дуновения ветра.
Вероника Михайловна поила Ивана Афанасьевича омерзительно — теплой минеральной водой «Ессентуки». Медсестра пыталась наложить ему на ногу импровизированную шину из каких — то дощечек и детской лопатки.
— Не расходитесь, товарищи! — Петр Алексеевич вернулся от спасателей. — После митинга у нас запланирована демонстрация и возложение венков в сквере Борцов Революции и у памятника Николаю Второму. Сейчас товарища поднимут наверх и…
— Почему — его? — вопросил все тот же недовольный и сомневающийся голос из толпы. — Чем он лучше других? И здесь — коррупция!
— О чем вы, товарищ?! — возмутился старший дома, готовый обрушить лавину политически выверенных аргументов на сомневающегося.
— Почему именно его наверх? — пояснил голос. — Вы еще не у власти, а уже раздаете портфели!
Над собранием пронесся недовольный ропот в поддержку голоса. Кто — то особо раздраженный плюнул в Петра Алексеевича и чуть не попал ему на штанину давно уже по — холостяцки залоснившихся брюк.
— Боюсь, вы не понимаете… — залопотал Петр Алексеевич. — Но вы можете сами… туда, если…
Рокоча мотором и обдавая митинг синюшной дизельной вонью, подрулил «КАТО», едва не повалив, но хорошо поободрав растущие по краю тротуара тополя. С гудением пополз вперед и вверх мощный кран, стал разматываться трос, на конце которого болтался крюк. Двое спасателей подбежали к Ивану Афанасьевичу и сноровисто упаковали его в крепежные веревки.
— О — о–о! — донесся из «таблетки» одиночный стон санитара. — Еще, еще языком, детка! Жги!
— Миньет, — со знанием дела констатировал мальчик под сиренью.