День Суркова

Лебедев Александр Александрович

Сурков подумал, что все это вместе и образовало бы тот феномен безрадостного прозябания, безысходности и страха, который испытывал он. И что удивительно: никто не пугал его, не угрожал и не обещал вечных мук, мысль эта приходила сама, так, как приходят друзья – не вовремя и без приглашения. Сурков специально заставлял себя вспоминать жизнь, друзей, работу, книги и кинофильмы. Как назло, бездумная работа по расширению грота способствовала появлению глупых мыслей. Сурков попытался сделать свою работу творческой, но отсутствие инструментов и любых других приспособлений этому не способствовало. В конце концов

Сурков бросил свое занятие и направился бродить по Аду. Вялый не появлялся, да и сам Ад в ночное время казался другим. Сурков понял, что видит его по-новому: как неминуемо он превращается в то, что привычно называется домом. Это открытие не приносило хорошего настроения.

Сурков увидел двух грешников, играющих с чертями в карты. Подошел и сел на грубую скамейку, ожидая, что его тут же погонят, но черти, поглощенные игрой, не обратили на него никакого внимания, а один из грешников даже пододвинул к нему бумажный кулек с сухариками.

Сурков впервые видел, как едят в Аду, да и на еду это было не похоже. Грешник брал в рот парочку заплесневелых, посыпанных грубой солью сухариков, хрустел ими, после чего сплевывал под стол. Весь моцион заключался в грубом сплевывании, и вкус сухарей грешника нисколько не смущал. Сурков уже понимал разницу между духовной и телесной оболочкой, поэтому потянулся к пакету только из любопытства. Он выбрал наименее заплесневелый сухарик, положил его в рот и погонял языком, прислушиваясь к ощущениям. Определенно, он был соленым. Вкус соли перебивал устойчивый привкус пыли, ничего интересного он больше не заметил.

– Играть будешь? – спросил грешник.

– Во что играете?

– В дурака.

– В дурака? – удивился Сурков.

– А что? Умником себя считаешь?

Сурков попытался проглотить сухарик, но тот почему-то не хотел проглатываться, а напоминал жвачку. Решив, что с сухариком он разберется позже, Сурков ответил:

– Да нет.

– Так да или нет?

– Нет, я же говорю.

– Ты не сказал «нет», – настаивал грешник.

– Че пристал? – спросил тот, что предложил сухарик.

– А че он в попу лезет? Да… Нет…

– Ударьте его по лицу, Федор Абрамович, – предложил один из чертей.

Грешник, которого назвали Федор Абрамович, не долго думая воспользовался советом и залепил оплеуху по левой скуле Суркова. Сухарик тут же пролетел внутрь, а Сурков увидел свои ноги, взметнувшиеся вверх. Ощущения боли в Аду были такими же яркими, как и при жизни. В них было что-то металлическое, резиновое, ненастоящее, вроде как от сливочного масла попахивало бензином, но то, что это было масло, сомневаться не приходилось. Сурков больно ударился, кувыркаясь по камням.

Два черта и два грешника залились смехом. Суркову захотелось подскочить, прыгнуть на обидчика и разорвать его в клочья, но неожиданно для себя он ощутил ужасную усталость. Он лежал на камнях, приятный холодок давал ощущение покоя, которое может ощутить путник, взявший непосильную ношу и случайно присевший отдохнуть. Он начинает понимать, как он устал, сколько прошел и как же далеко до конца. От этого знания становится невыносимо тяжело.

Сурков подумал, что досчитает до десяти, поднимется и набьет морду обидчику, но когда досчитал до восьми, уже знал, что будет считать дальше. После двух с половиной

тысяч он перестал. Через полчаса ярость прошла, и драться уже не хотелось. Вскоре грешники окончательно продулись и залезли под лавку кричать «гав-гав». Федор Абрамович проиграл двенадцать миллионов «гав», грешник, угостивший Суркова, – чуть меньше. Они добросовестно изображали собак под смех чертей, пока у них не сели голоса, после чего черти пошли отдыхать, а грешники, полаяв для приличия несколько минут, вылезли из-под стола.

Федор Абрамович ушел сразу, а грешник с сухариками подошел к Суркову и протянул обожженную пятерню.

– Сухарик проглотил? – спросил он.

Сурков кивнул в знак согласия.

– Надо было сразу тебя предупредить.

– О чем?

– Утроба – отхожее место души.

– Да? – не поверил Сурков.

– А ты не чувствуешь? Теперь будешь таскать за собой, а для грешника это нелегко.

– И что же мне делать?

Грешник пожал плечами:

– Скажи своему черту, он тебя в медпункт отправит.

– А там? – зачем-то спросил Сурков.

– Там сделают рентген и вырежут.

– Без наркоза? – предположил Сурков.

– Послушай, парень, я вижу, ты здесь недавно. Запомни несколько вещей, которые тебе пригодятся: здесь Ад, и все, что происходит, делается не для твоего удовольствия. Если здесь вырезают совесть, то делается это самым тупым скальпелем, без наркоза, да еще и зеркало поднесут, чтобы ты все видел.

– Мне показалось, что черти к вам неплохо относятся.

– Показалось. Черти здесь, чтобы нас наказывать. Черти – это отборные, обгоревшие грешники. Они не подвергаются наказанию, потому что готовы служить Сатане.

– Зачем же вы с ними играете?

– Мало того, что играем, еще и всегда проигрываем. Черт в Аду – и бог, и царь, и генеральный секретарь, запомни.

– Но ведь чертями не все становятся.

– Не все, – согласился собеседник. – Только самые отборные мерзавцы.

– А остальные?

– Остальные варятся. Некоторым послабления дают, некоторые даже до ангелов дослуживаются. Впрочем, врут, наверное, – он зачмокал губами, очевидно, что-то представляя, но тут же сделал искаженную гримасу на лице. – Думать здесь нельзя, поймешь скоро.

– Как это? – опешил Сурков.

– Пока ты здесь недолго, можешь думать, но постепенно все пройдет.

– Как же не думать? Как же так?

– Ну, не то, чтобы совсем, можешь думать о том, как будешь наказан, об отдыхе и так далее, но вот представить что-нибудь свое уже не сможешь.

– Почему же?

– Потому что здесь все нематериально, все здесь дух. И ты, и черти, и все вот это, – собеседник обвел окружность. – Не совсем, конечно, а впрочем, я и сам не знаю, никто меня не учил.

– А это? – Сурков достал авторучку и показал собеседнику.

– Откуда у тебя это? – грешник вылупил глаза, протягивая вперед ладони.

– С собой пронес.

Собеседник недоверчиво скосился на Суркова.

– И не отобрали? А мысли прочли?

– Прочли, но сами не стали отнимать.

– Это – чтобы ты отдал, – предположил грешник. – Отнять не так больно, а вот, когда сам отдашь – будешь каяться, что смалодушничал. Черту – очко, тебе – наказание.

– Умно, – согласился Сурков. – Только не отдам.