Деньги
Шрифт:
Так вот, теперь я один из безработных. Чем мы занимаемся целый день? Сидим на крылечке или топчем тротуары, группами и поодиночке. Тротуары — как бесшвейные ковры после изуверского кутежа с тошнотворным бухлом и суррогатной жратвой; можно подумать, вчера небесная канцелярия весь вечер топила свое горе в вине, а потом в полном составе блевала с высоты тридцать тысяч футов. Мы сидим, нахохлившись, в парках, окруженные плебейскими цветами. Ничего себе (думаем мы), как медленно жизнь-то течет. Я вырос в шестидесятые, когда возможностей было море, подходи — бери. А нынешняя молодежь разлетается из своих школ, и куда? Никуда, попросту на хрен. Молодежь (и это видно по их лицам), прикинутые под стегозавров горемыки, никчемушники с петушиными гребнями, они выработали подходящую реакцию на все это — а именно никакую. Им все пофигу. Очередь за пособием начинается прямо с детской площадки. Уличные
Тем временем какие-то совершенно примитивные твари разъезжают вокруг при деньгах на своих «торпедах» и «бумерангах» или сидят при деньгах в «Махатме» или в «Ассизи», или просто стоят при деньгах — в магазинах, в кабаках, на улицах. Они всяких форм и расцветок бывают — невольно облагодетельствованные глобальной шуткой, которую отмочили и продолжают отмачивать деньги. Они ничего не делают — за них работает национальная валюта. В прошлом году все распивочные кишмя кишели немыслимо расточительными ирландцами; в карманах у тех были не деньги, а бери выше — евроденьги. На Ближнем Востоке деньги хоть лопатой греби, и новая армия захватчиков финансового пространства начинает разорять Запад. Каждый раз, когда фунт подвергается групповому изнасилованию на международном валютном рынке, то всем арабским телкам отламывается по новой меховой шубе. Бывают здесь, конечно, и белые финансовые воротилы — аборигены, самые натуральные англичане. Сплошной криминальный элемент, никак иначе, с их тугими бумажниками, гнилым базаром, бандитскими рожами. И я такой же. Я один из них, белый или хотя бы цвета пасмурного неба, не волосы, а мочалка, пепельный локоть выставлен в окно «фиаско», неулыбчиво пялюсь на светофор, вконец отупел от всех издевательств — но при деньгах. Деньги у меня есть, но я не умею их контролировать, так что Филдинг то и дело подкидывает еще. По-моему, деньги вообще неконтролируемы. Даже тем из нас, кто при деньгах, это не под силу. Жизнь — ее только ленивый грязью не поливает, а вот по адресу денег почти никто не прохаживается. Короче, деньги — охренительная вещь.
Уйдя с работы и поставив все на фильм, я тоже оказался в подвешенном состоянии. Так откуда ж мне знать, чем заполнить день? Понятия не имею. Может, посоветуете что-нибудь? Деньги здесь плохой советчик. Так ведь и проваляюсь в койке без малейшего понятия до тех пор, пока... Пока что? Жизненный опыт, конечно, полезная штука, но зачем так долго? Проснись и пой, вперед и с песней, одна нога здесь, другая там, ну же!.. Ну же! Я дрейфую, дрожу, бреду на ощупь, слепо шарю — и вот я наконец у цели, полураздетый на кухне с сигаретами и кофеварочными фильтрами. Иногда вредные привычки могут очень даже полезную службу сослужить; по крайней мере, заставляют вылезти из-под одеяла. Я смотрю в окно, вижу улицы, небо цвета подмокшего сахара— и я ошеломлен этим, сбит с толку, поставлен в тупик. Сами окна чуть более понятны. Двойные рамы остеклены грязью. Они похожи на ветровое стекло «фиаско» после пробега в тысячу миль, испещренное почерневшей кровью насекомых девятисотмильной давности, пунктиром сажи, отпечатками пальцев немытых призраков. Даже грязь подчинена каким-то закономерностям, стремится к систематизации... Когда я ушел с работы, ощущение было, словно в конце семестра, словно субботним утром, великолепное ощущение, прямо как чего-то незаконного. Но конец означает, что должно начаться что-нибудь другое — а я так до сих пор и не почувствовал, что, собственно, должно-то начаться. Пока что ощущение никакое, на редкость хреновое. Селина встает рано. Уличный инстинкт (свидетельством которому — заострившийся подбородок, даже острые зубки) гонит ее в мир денег, курсов обмена. У нее доля в том бутике в Челси, почти на краю света, ну помните, я говорил, там заправляет эта ее подруга, Хелль, очень полезная подруга. Селина хочет, чтобы я вложил в их бутик деньги. Вкладывать я не хочу, но, похоже, придется. В таком случае не видать мне этих денежек как своих ушей.
В итоге я раскладываю пасьянс. Мартинина книжка лежит закрытая на прикроватном столике — я так и не сдвинулся с первой фразы, так и не понял, что там за лазы. Я перевожу взгляд на телевизор, на видеомагнитофон. Когда-то я мог похвастать довольно приличной коллекцией видеокассет, но сейчас ни на что продолжительное меня не хватает. Всю порнуху я видел уже раз сто, да и зачем она мне сейчас нужна, с Селиной-то. Я кормлюсь ежевечерними
Русские покажут Польше, где раки зимуют. На месте русских я сделал бы именно так, чисто для поддержания престижа — в смысле, надо же задавить слух в зародыше. Похоже, принц Чарльз крутил интрижку с одной из сестер Дианы — давно, прежде чем понял, что во всей семье леди Ди самая безбашенная. Очередной затюканный супругой судья присудил какую-то телку к десяти фунтам штрафа за убийство молочника — предменструальный синдром, ПМС. Говорят, Англия и Штаты не в лучшей форме. Ну так что удивительного? У них во главе актеришка, у нас баба. Опять беспорядки в Ливерпуле, Бирмингеме и Манчестере, старые кварталы оставлены на позор и разграбление. Извините, парни, но у ПМ [29] как раз ПМС. Какая-то женщина отдала своего пятилетнего сына незнакомцу в кабаке за пару пива. Она ушла от своего сожителя, безработного.
ПМ — премьер-министр.
Я решаю простенький кроссворд. В зале автоматов играю в звездные войны, дергаю рычаг однорукого бандита. И ощущение при этом, как у робота с роботом-партнером, платным партнером. Мы оба однорукие бандиты. Захват, толчок, разворот на триста шестьдесят, пинок, увертка, разворот на сто восемьдесят, победа, поражение. Нынче все делается автоматически — автозахват, автопинок, призовая игра. От машин меня тошнит, и без разницы, проигрываю я или выигрываю.. Но будь у них тут даже просто дырка в стене, я бы все равно сунул туда деньги. Перебираюсь в другое заведение, ем дрянную еду, пью дрянное вино. Просаживаю бабки в букмекерской конторе. Обхожу газетные киоски и разглядываю девиц в журналах. Возвращаюсь домой, падаю в койку — и опять все по новой. Ничего не понимаю, и никто не может мне помочь. Сижу как на иголках. Когда-то энергия била из меня фонтаном. Сегодня достаточно сказать только слово «энергия», как я тут же брык с копыт долой от усталости. Пока Дорис Артур не закончит сценарий, заняться решительно нечем. Что до бюджета, мой первый помощник Микки Оббс сидит до первого дня съемок на предварительном гонораре размером в полставки, равно как и Дес Блакаддер с Кевином Скьюзом. Прикинуть бюджет спокойно может и Микки.
Взять хоть вчерашний день.
Одиннадцать сорок пять, и я завалился в «Джека-потрошителя» — самый дальний из моих ближайших пивняков. Народу в гадюшнике собралось не смертельно много, но девица за стойкой все время куда-то пропадала или старательно прятала глаза. Двое-трое новоприбывших были тепло встречены, внимательно выслушаны, прилежно обслужены и даже не обсчитаны — но ни на мою протянутую пятерку, ни на отрывистые «Кгхм, прошу прощения...» никто не реагировал. Что ж, не на того напали.
— Ну что? — громко сказал я. — В смысле, есть у меня шансы, если еще месяцок-другой поторчу тут?
На меня обернулись — но не барменша. Та подошла к кассе и выбила чек; со звонким дребезгом отъехал ящик с мелочью. Сохраняя натянутое выражение (нет, на прирожденную барменшу она никак не тянула), отдала сдачу перед самым моим носом, который давно должен был разъяренно побагроветь.
— Вас не обслуживаем, — заявила она.
Лицо ее дрогнуло, и наконец она встретила мой взгляд. В маленькой вселенной ее лица все было на месте, чинно-благородно. Народ у стойки навострил уши.
Для справки: когда я только вошел, мне очень хотелось выпить. И это было пять минут назад.
— Чего?! — спросил я. — Как это не обслуживаете? Что вдруг?
— После того, что вы тут устроили вчера вечером...
— Как это вчера вечером? Ноги моей тут вчера не было.
— Вы даже не помните, так напились. Джером! — позвала она. — Джером!
Джером — крашеный блондин, с серьгой в ухе и весь в джинсе, — с неохотой оторвался от окна, где у него был выстроен игрушечный город печек и микроволновок.
— Да?
Это был вклад Джерома. Девица занялась чем-то своим.
— Расскажи ему, — бросила она через плечо. — Это же он тут был вчера вечером.
— Какой, на хрен, вчерашний вечер? — спросил я. — Заладили да заладили. Говорю же, ноги моей тут не было вчера.
— Секундочку, — сказал Джером. — Флора, по-моему, это позавчера было.
— В воскресенье вечером.
— А сегодня у нас что?
— Понедельник, — ответила Флора. — Я ж и говорю, это вчера вечером.
— Ну, так вчера или позавчера? — поинтересовался я. — Весь день работаете в сраном кабаке, а сами вспомнить не можете.