Дэниэл молчит
Шрифт:
Я пришла на вечеринку с распущенными волосами, и они окутывали меня, будто золотистая шаль. Позже Стивен признался, как мечтал в те минуты окунуть пальцы в светлые волны, провести языком по моим губам.
Сейчас у меня самые обычные, ровные волосы до плеч, едва ли вполовину прежней густоты. После рождения детей я написала пару-тройку статей как внештатник и, возможно, вернусь к полноценной работе. Когда-нибудь. Сейчас мне совсем не до этого.
— Что с ними произошло? — не унималась Дафна.
— Не знаю.
— Выпали?
Я промолчала. Сомневаюсь даже, что от меня ждали ответа.
— Думаешь,
— Из-за стресса? — уточнила я, но Дафна лишь пожала плечами. Пора было закрывать эту тему. — Гормоны, наверное, виноваты. Ну, вы понимаете. Половые гормоны.
— Н-да. Вздор все эти ваши гормоны. — Дафна поджала губы, демонстрируя осуждение. И обернулась к Реймонду: — Молодец. Хоть ты «Тоук» правильно написал. Вечно все делают ошибку, хотя фамилия самая что ни на есть английская.
Тоук — девичья фамилия Дафны, занимающая место в нижнем углу карты Реймонда. Ткнув где-то рядом с ней костлявым, искривленным артритом пальцем, Дафна улыбнулась, довольная.
Мое имя тоже фигурировало в генеалогическом древе Маршей. Мелани Левин, добавка к другому имени: Стивен Джеймс Эдвард Марш. Однако мое имя, неожиданно заметила я, написано простым карандашом.
Почему? Почему это меня вписали карандашом?
Я переложила сына на колени Стивену, чтобы сходить в туалет, и в коридоре наткнулась на Кэт, застывшую перед стеклянными дверцами книжного шкафа.
— Где-то здесь точно есть что-то интересненькое для меня. — Кэт изучала корешки книг. — Точнее, должно быть. По логике.
— Знаешь, меня в ваше генеалогическое древо записали простым карандашом, — пожаловалась я золовке. — А детей — чернилами. На развод надеются, как считаешь?
Кэт расхохоталась:
— Лично я вообще не представляю, как женщины терпят моих несносных братцев. На месте Триши я бы мигренью не ограничилась. Мой тебе совет — держись за Стивена. Этот хотя бы разговаривать способен.
— Причем даже не черным карандашом, представляешь? Вообще еле видно, будто нацарапали.
— Я все слышала! — раздался из-за спины голос Дафны, и свекровь, в сопровождении Реймонда, процокала из гостиной. — А карандашом тебя вписали потому, что тогда вы были только обручены. Все очень просто. Вечно ты поднимаешь шум, не потрудившись уяснить суть вещей.
— Суть вещей? Мама!
Кэт, как всегда, встала на мою защиту. Еще на свадьбе она тайком сунула мне валиум и шепнула, что ее рецепты в моем распоряжении отныне и навечно. Не воспользоваться ли удобным шансом, подумала я, и не выклянчить ли у нее магические пилюли под названием «прозак»? Я тут же и отказалась от этой идеи, вспомнив сомнительный эффект от таблеток Стивена.
— Господи, о чем ты? — добавила Кэт. — Они уже пять лет женаты!
— Да, но они были обручены так недолго, если помнишь. А Стивен много лет встречался с Пенелопой, вот мы и решили, что он может передумать.
— Я тебя умоляю, — фыркнула Кэт.
Подобрав губы, Дафна воздела палец кверху, словно проверяя направление ветра.
— Ты представить себе не можешь, дорогая, сколько раз он менял свое мнение. В этом весь твой брат: в
— Чушь какая-то! — прокомментировала Кэт.
— Неважно, — вставила я.
— Мы сейчас же запишем тебя ручкой. — Реймонд с удрученным видом промокнул влажный лоб. — Я очень извиняюсь.
— Мне думалось, тебя не волнуют семейные традиции и генеалогические древа. — Дымчато-серые глаза Дафны смерили меня с ног до головы. — Впрочем, люди меняются.
Заслышав спор, Бернард проковылял в коридор. У него тоже нашлось что сказать.
— Стивен и Пенелопа много лет были вместе, мы ее считали членом семьи, — важно сообщил он мне. Из-за проблем с легкими Бернард сопровождал каждое слово свистящим вздохом, что, однако, не лишало его речи авторитетности. — Это не значит, что мы не считаем тебя членом семьи. Не глупи.
— Папуль, тебе лучше сесть, — с нажимом предложила Кэт.
— Ты довольна? — поинтересовалась у меня Дафна.
Стивен и Дэвид так и не оторвались от крикета. А Эмили поотрезала головы у моих цыплят, приставила их к противоположному, совершенно не подходящему для головы месту и объявила во всеуслышание, что если мы будем продолжать ругаться, то разбудим ее брата, он разорется, а потом его не успокоишь.
— Ну-ка, напомни мне, — попросила я Стивена в машине, на пути домой, — как долго вы встречались с Пенелопой?
— Шесть лет. О черт, только не начинай все по новой.
Его протяжный вздох предупреждал, что продолжение темы может обернуться крупной ссорой.
— На год больше, чем мы женаты… Хотя кто их считает, эти годы?
Стивен промолчал.
— С тебя полагалась улыбка.
Но Стивен так и не улыбнулся, и я прекрасно знала почему. Шутка, конечно, стара как мир: одна из версий анекдота о еврейской мамаше, который мой отец в свое время рассказал моей маме, а она передала мне. Однако дело не в этом. Просто я разучилась шутить. Наряду со многими другими качествами, я постепенно теряла свою резвость, свое остроумие, которыми отличалась с детства. Такое чувство, что я терпела поражение в войне — причем в войне даже не объявленной. Что же касается Пенелопы, то я была в курсе, что Стивен продолжал с ней общаться. Они остались друзьями. Пенелопа изредка присылала открытки из забытых Богом уголков Земли, музыку которых изучает, с описанием инструментов из камня и тростника. Но так было всегда, со дня нашего со Стивеном знакомства, а значит, не о чем и переживать.
Дэниэл проснулся, пока мы стояли в пробке на шоссе М40, на подступах к Лондону, и поднял рев, как только сообразил, что вновь оказался в оковах детского сиденья.
— Так. Отлично, — буркнул Стивен.
— Он не виноват, что терпеть не может эту штуку.
Стивен не ответил мне, не сделал даже попытки успокоить сына. Он просто устал, уговаривала я себя. Да и Дэниэл так кричит… Что может Стивен сказать в таком шуме?
— Ладно, сейчас что-нибудь придумаем. — К чему делать вид, что истерика Дэниэла действует на нервы только Стивену, если я сама уже на грани срыва.