Дэниэл молчит
Шрифт:
А Дэниэл все не унимался; извиваясь, дубасил кулачками по подлокотникам. Мы с Эмили присваивали его приступам бешенства женские имена, как метеорологи — ураганам: Аннабелла, Бетти, Каролина. Угроза назревающей истерики под именем Луиза вынудила меня перебраться на заднее сиденье.
— Можно, я на мамино место сяду, вперед? — спросила Эмили.
— Валяй! — Стивен похлопал по подушке, и Эмили, просияв, мигом шлепнулась рядом с отцом. — Привет, красотка.
Оставшись сзади вдвоем с сыном, я катала паровозик по дверце машины, по коленкам Дэниэла и вверх, до самого подбородка. А он с визгом бился затылком о спинку, сучил ногами и плакал так, что рубашка намокла. В конце концов я сдалась и вынула его из сиденья. Пока Стивен обсуждал с Эмили значение слов «бабушка» и «дедушка» и рассказывал, как когда-то он был сыночком бабули Дафны, я тихонько расстегнула блузку.
— Мелани, ты что творишь? — Стивен наблюдал за мной в зеркальце заднего вида. — Только не говори, что снова взялась кормить его грудью.
— А что ты предлагаешь? Он никак не успокаивается. Пожалуйста, давай поскорее доберемся домой, — добавила я, будто пытаясь заключить сделку.
— До четырнадцати собираешься сыну сиську давать?
Кэт сказала бы: «Заткнись, Стивен, не зуди. Он же еще совсем кроха, пусть себе сосет». Пенелопа, с которой мы время от времени встречались, с хохотом шепнула бы, что это в нем говорит ревность. «Не можешь дождаться своей очереди?» — подколола бы она, сдувая темную челку со лба. Ну а я промолчала. Дэниэл умолк, вот что главное. И Эмили заливалась смехом, не в силах поверить, что бабуля Дафна была мамой маленького Стивена. Дети довольны, а больше мне ничего и не нужно.
Глава четвертая
Когда Стивен ухаживал за мной, его подруга крутила роман со своим университетским преподавателем. Если бы Стивен пригласил меня к себе, в большую, на весь этаж, квартиру в перестроенном викторианском здании на Белсайз-парк, я бы много чего могла узнать о Пенелопе. Дубовый паркет здесь был завален ее одеждой и диковинными музыкальными инструментами, внешне смахивающими либо на резные трости, либо на старинные горшки. Филиппинские пищики и бамбуковые ксилофоны, африканские барабаны из высушенных тыкв и румынские свирели обитали здесь в добром соседстве с элегантным роялем 1926 года, тихо доживавшим свой век в одном из углов комнаты. Специальность Пенелопы — этномузыковед; проще говоря, она изучает барабанную дробь маньчжурских шаманов, бразильский ритуальный рокот, переливы шотландских свирелей и даже мелодии европейских уличных музыкантов. Хотелось бы мне отозваться о ней как о нудной, рыхлой девице, предпочитающей шерстяные штаны и песни у костра, но я бы покривила душой: Пенелопе не составило бы труда провести день на Аскоте, [1] при шляпе с гигантскими полями, однако чаще она щеголяла в мини-юбках и сапогах до бедер, воротники свитеров обрезала, чтобы обернуть ими плечи, спала нагишом на атласном белье и гордилась своей способностью получать удовольствие от секса даже под водой. Это все, что мне удалось вытянуть из Стивена… Да-да, согласна, лучше бы я не спрашивала. Родители Пенелопы, если не ошибаюсь, придерживались теории происхождения человека от рыбы, в связи с чем каждый отпуск рисковали жизнью детей, напяливая на них костюмы для подводного плавания и акваланги.
1
Ипподром близ Виндзора, где в июне проходят ежегодные четырехдневные скачки — важное событие в жизни английской аристократии. — Здесь и далее примеч. перев.
Пенелопа совсем не красавица, у нее крючковатый нос, жидкие волосы и слишком широко расставленные, напоминающие коровьи, глаза. Есть в ней, однако, что-то такое, благодаря чему она с легкостью затмевает таких, как Стивен. А Стивен, уточню, из тех, кто, осознавая собственный потолок, окружает себя (быть может, напрасно) незаурядными личностями, которые могут воодушевить его и дать пищу для размышлений, помимо телевизионных новостей. Даже мне очевидна притягательность Пенелопы, ее эффектная сексуальность, ее изумительная речь. Встретив меня случайно на улице, она не бросила с высокомерным безразличием: «Ах, это вы!» Нет, она попросила произнести несколько слов — зебра, алюминий, анонс, Алабама — и пришла в восторг до трепета ноздрей хищного носа, вслушиваясь в долгое «а» из «Алабамы» и протяжное «о» из «анонса». Точно Генри Хиггинс, она безошибочно определила акцент, заявив, что я с юга, скорее всего из Вирджинии. Кивнув Стивену, она коротко обронила: «Привет, котик» — и зашагала прочь.
Однако Стивен ни
— Твои восемь дисков на острове? — поинтересовался он.
Я представления не имела, о чем речь, поскольку тогда еще не слышала о шоу на Радио-4, где у знаменитостей спрашивают, какую музыку они взяли бы с собой, случись им попасть на необитаемый остров. И конечно, я не догадывалась, что это не столько вопрос, сколько приглашение выказать остроту ума и глубокое понимание классической музыки.
— «Петя и Волк»… — Больше ничего на ум не шло.
Стивен растянулся на подстилке, пристроив подбородок на сцепленных ладонях. Фейерверки расцвечивали ночное небо, и по лицу Стивена метались блики. Он казался жрецом примитивного племени. Услышав, что мне больше нечего добавить к своему выбору музыки, он устремил взгляд на озеро, как-то внезапно и резко поскучнев. Я далеко не глупа. Могла бы по одной этой смене настроения сообразить, чего ждет Стивен от женщины. Чтобы развлекала его, как было принято во времена Эдварда, — приятная беседа, знание истории, виртуозная игра на фортепиано плюс, желательно, на арфе. Иными словами, мне следовало сообразить, что я ему не пара, какого бы высокого мнения он ни был о моих ногах. Я же лишь пожала плечами, дунула на одуванчик, послав крохотные зонтики в сторону Стивена, и заявила, что предпочитаю музыку морских раковин и русалок, ревущих китов и лопочущих дельфинов. И разве необитаемый остров — не симфония сам по себе, если там рождаются все эти звуки, не говоря уж о непрестанном плеске волн о скалы и ласковом шелесте прибоя?
Похоже, ответ доставил ему удовольствие. Стиснув мою лодыжку, Стивен притянул меня к себе, поцеловал и назвал прелестью.
Могу лишь догадываться, что ответила бы на такой вопрос Пенелопа.
— В этом причина ваших тревог? — спросил Джейкоб. Его глаза в полумраке кабинета казались очень большими и абсолютно круглыми. Кожаное кресло поскрипывало под его весом, когда он наклонялся ко мне. — Вас беспокоит эта женщина? Пенелопа?
Я мотнула головой, не понимая, зачем вообще тратила его время на рассказ о Пенелопе. Точнее, свое время.
— Тогда, быть может, поговорим о том, что у вас на самом деле происходит?
— Я не знаю, что происходит.
Чтобы мой сын был рядом, мне нужно самой найти его, подойти к нему, взять за руку.
В залитой солнцем гостиной Дэниэл лежал ничком на полу и методично бил ногами по балконной двери, запустив пальчики обеих рук внутрь подгузника. Он отказывался отвечать или хотя бы смотреть на меня, а моих слов будто и не слышал. Кажется, он делал это нарочно — отворачивался от меня, смотрел куда угодно, только не на мое лицо, не в мои ищущие его взгляда глаза, не на мои губы, складывающиеся в слова, которые я умоляла его повторить.
— Мама, — твердила я в надежде, что он хотя бы попытается повторить.
Эмили, глядя на брата, укоризненно поджала губы, а тот уже отпихивал меня, решив, что если колотить ногами дверь нельзя, то лучше убежать в другую комнату.
— Скажи «мама», Дэниэл! — строго потребовала Эмили.
Он даже остаться с нами не захотел — вывернулся из моих рук и начал карабкаться наверх. Солнечный лучик брызнул снопом разноцветных искр на стену, и Дэниэл взобрался на спинку дивана, чтобы попробовать на язык красочные блики.
— Я записала Дэниэла на прием к специалисту по слуху, — сообщила я Стивену. — Так что поход в школу придется перенести.
Стивен ужинал на кухне, проглядывая «Файнэншиал таймс». Он тряхнул газетой, чтобы разгладить сгиб, поднял на меня глаза и вновь уткнулся в статью.
— Это привилегированная школа для девочек, и там всего два места, — наконец отозвался он.
Раз он не желает на меня смотреть, решила я, то и ответа не дождется. По крайней мере, вслух ничего не скажу. Я пожала плечами, вскинула брови, наклонила голову к одному плечу, затем к другому — словом, изобразила раздумья над его информацией. Погруженный в новости финансов, ни одного из моих красноречивых жестов он не видел, однако минуту спустя отложил газету и со вздохом скрестил руки на груди.