Денис Давыдов
Шрифт:
С усмешками толковали и о том, что если при Павле Петровиче главными словами царствования были «дисциплина» и «порядок», то теперь в большем ходу и в государстве и в обществе другие — «экономия» и «бережливость». И сам государь тому, сказывают, подает первейший пример: когда приносят ему на подпись указы либо другие документы и листы оказываются исписанными не полностью, то Александр I отрывает от сих листов чистые четвертушки и восьмушки и с укоризною откладывает их в сторону, дабы бумага не пропадала попусту. И при этом вздыхает, что ежели бы все так поступали в империи, то сколько добра всяческого было бы сбережено...
Офицеров в первую очередь, конечно, волновали предполагаемые
Меж тем Денис продолжал оставаться не у дел. Он еще несколько раз заговаривал с Александром Львовичем по поводу своего устройства в полк, но тот под разными предлогами все откладывал свои хлопоты по сему предмету. Поэтому Денис и решил побывать у другого своего двоюродного брата — Александра Михайловича Каховского, которого хорошо помнил еще по Грушевке, стройного, подтянутого, необычайно серьезного, в бытность его адъютантом графа Суворова. Ныне, по возвращении в Петербург, он снимал квартиру где-то на Галерной.
Узнав о печали Дениса, Александр Михайлович неожиданно улыбнулся доброю, необычайно приятною, красившей его аскетическое лицо улыбкой и тут же сказал в утешение:
— Вон Бонапарт при малом росте своем уже до императоров дошагал, да и князь Суворов, как ты и сам видывал, отнюдь был не из великанов. Величье человеческое не ростом измеряется, а высотою духа и деяний его. Для русского это всегда связано со служением общественному благу. Помни про то. А о малорослости своей не кручинься, сию пустую преграду мы одолеем. Постой, — он на секунду задумался, — кто же из друзей моих может стать нам с тобою в этом деле пособником? Пожалуй, князь Четвертинский, он с Павлом Кутузовым, по-моему, в приятельстве состоит. Кстати, Борис — славный офицер, отставленный в свое время, как и я, прежним императором от Суворова. Был он при графе Александре Васильевиче в Кобрине среди прочих его восемнадцати любимцев, пожелавших разделить с ним опалу...
Александр Михайлович Каховский был человеком дела и на следующий же день познакомил Дениса с князем Борисом Четвертинским, статным красавцем с темно-русыми усами и открытым и пылким взглядом. Несмотря на разницу в возрасте в шесть или семь лет, они как-то на удивление быстро сошлись и подружились.
Вскоре стараньями князя Бориса и других приятелей Каховского столь заботившее Дениса дело было улажено. 28 сентября 1801 года он вступил эстандарт-юнкером в кавалергардский полк. Вид у него после облачения формы, конечно, был презабавный. Позднее в автобиографии он сам весело обрисует себя в сей знаменательный час (снова ведя речь о собственной персоне в третьем лице): «Наконец привязали недоросля нашего к огромному палашу, опустили его в глубокие ботфорты и покрыли святилище поэтического его гения мукою и треугольною шляпою.
Таким чудовищем спешит он к двоюродному брату своему А. М. Каховскому, чтобы порадовать его своею радостью...»
Александр Михайлович, конечно, и посмеялся от души, и порадовался. Однако тут же перевел разговор на тему серьезную:
— Мундир и оружие еще не делают человека военным. Ежели ты намерен служить, а не играть со службою, — он сделал твердый упор на этих словах, — как многие гвардейские петиметры, на коих ты уже, как думаю, у братца Александра Давыдова успел наглядеться, то надобно с первого же дня взяться за ум. Поприще, тобою избранное, кроме личных качеств
Поведя речь с Денисом о его познаниях, Каховский скоро убедился, что они весьма и весьма скромны и сумбурны, оказалось, что о многих, даже элементарных вещах он и вовсе не имеет понятия. Пристыдив младшего брата за то, что он пришел на службу, по сути, неучем, Александр Михайлович сам взялся за восполнение столь существенных пробелов в его образовании. Для этого он составил для Дениса специальную учебную программу, подобрал книги по самым различным отраслям знаний — от военной истории, фортификации и картографии до экономических теорий английских экономистов и российской словесности.
Добрую службу здесь сыграло и уязвленное самолюбие Дениса. Поначалу ему лишь хотелось доказать Александру Михайловичу, что и он, как говорится, не лыком шит и способен овладеть любою премудростью, однако занятия его скоро увлекли и сделались, к собственному удивлению, насущной потребностью. Видимо, сказалась и дремавшая до поры подспудно природная даровитость, живой и пытливый ум его все, что он читал в эту пору, схватывал буквально на лету. Каховский с радостью отмечал столь быстрые и несомненные успехи Дениса и все чаще и все откровеннее стал беседовать с ним о предметах, которые более всего волновали его самого.
Из этих доверительных разговоров с Александром Михайловичем, познанья которого и интересы были разносторонни, глубоки и обширны, а ум острым и критическим, он почерпнул для себя, пожалуй, не менее, чем из хороших и дельных книг.
Лютого цареубийства в ночь на 11 марта Каховский, несмотря на то, что натерпелся немало от Павла I, не одобрял, видя в нем кровавое злодеяние, однако считал, что русское дворянство вправе развенчать монарха, который поскупается интересами державы и своих подданных.
— Но ведь царь всему хозяин, всему голова, — пробовал робко возразить Денис. — Да к тому же говорят, что власть его от бога.
— В государстве все взаимосвязано, как и в натуре человеческой. Ежели государь голова, то сословие дворянское суть ноги, ибо без нас верховный правитель разом лишается опоры и движения. Коли умна вознесенная голова, тогда для всех благо, а то коли вдруг сумасбродна либо невежественна окажется, тогда что? — резко спрашивал он и сам же отвечал: — Ежели не видит она истинной дороги и сама клонится к бездне разверстой, то и ноги, споткнувшись во спасение, не ровен час и ее могут зашибить об камень. И возможно ли винить их за то?..
Такие разговоры, конечно, крепко западали Денису в душу, давали пищу для острого, склонного к иронии ума.
Понемногу юный эстандарт-юнкер привыкал и к полковой жизни. Новые приятели кавалергарды, сразу же прозвавшие его «маленьким Денисом», «маленьким Давыдовым», поначалу взялись было подтрунивать над ним, но он тут же срезал одного-другого шутника разящим и метким словом под всеобщий хохот, и охотники в этом плане поубавились. Из уст в уста передавались его веселые рифмованные каламбуры, которые он придумывал прямо на ходу — и во время экзерциций на плацу или в манеже, и в дружеском застолье. В пирушках, хотя пил совершенно немного, Денис был неизменно весел и неутомим. А вот карт, однако, в руки не брал, — слово, данное матери, держал строго. С этим приятели тоже быстро смирились и стали почитать нового юнкера, может быть, несколько излишне бережливым, но в общем-то добрым и компанейским малым.