Державный плотник

Мордовцев Даниил Лукич

– Наш да не наш язык, - остановил себя Петр, - год у них "рок", да эти "жебы", да "що", да "але"…

– С польским малость схоже, государь, - заметил Меншиков.

"Нет, не с польским, - думал Ягужинский, вспоминая певучий говор Мотреньки Кочубеевой.
– Музыка, а не язык… А как она пела!

Ой, гаю, мий гаю, зеленый розмаю!

Упустила соколонька - та вже й не пиймаю!.."

Царь продолжал читать:

– "…що, на росказания его царскаго величества, гетман послал полковников, черниговского Якоба Лизогуба, прилуцкого Дмитра Лазаренка Горленка, лубенского Леона Свечку, гадячского Бороховича и компанию, и сердюков, [34]

жебы были сполна тысячей двадцать пять. Которые в походе том от орды мели перепону, але добрый отпор дали орде, и притянули под Азов до его царскаго величества. Где войска стояли его царскаго величества под Азовом, достаючи города и маючи потребу з войсками турецкими на море, не допускаючи турков до Азова, которых на воде побили…"

34

Сердюки - казаки-пехотинцы.

– То была первая морская виктория твоя, государь, - сказал Меншиков, - и виктория весьма знатная.

– Будут, с Божьей помощью, и более знатные, да вот здесь!..

И царь указал на море, как бы грозя рукою.

А в душе Ягужинского звучала мелодия: "Упустила соколонька - та вже и не пиймаю!.."

"…опановали козаки вежу, которая усего города боронила, - читал Петр, - и из тоей вежи козаки разили турков в городе, же не могли себе боронити, которые и мусели просити о милосердии, и сдали город; тилько тое себе упросили турки у его царскаго величества, жебы оным вольно у свою землю пойти, на що его царское величество зезволил, отобравши город зо всем запасом, строением градским, и оных турков обложенцев казал забрати у будари на килькадесять суден и отвезти за море Азовское, у турецкую землю".

Петр остановился и вглянул на Меншикова.

– Полагаю, запись учинена с обстоятельствами верно, - сказал он.

– Верно, государь, - отвечал Меншиков.

– У черкас, я вижу, письменное дело зело хорошо налажено.

– Черкасы, государь, ученее нас.

– Подлинно… Да и свет учения и книгопечатное дело от них же, от черкас, идет к нам, на Москву.

А Павлуша Ягужинский, прислушиваясь к разговору царя с Меншиковым о черкасах, думал о своей "черкашенке" из Диканьки, и в душе его продолжала петь дивная мелодия:

Ой, гаю, мий гаю, зеленый розмаю!

Упустыла соколонька - та вжей не пиймаю!..

10

Между тем, пока царь на берегу "чужого моря" волновался великими государственными думами, под Нарвой его преображенцы и другие воинские люди, большею частью, кроме преображенцев и семеновцев, состоявшие из неопытных новобранцев, продолжали возводить укрепления своего лагеря, готовясь к скорой осаде.

Время стояло осеннее, ненастное. То хлестал дождь, то слепил глаза мокрый снег, и северное пасмурное небо не располагало к энергичной работе. Даже любимцы царя, преображенцы, чувствовали себя как бы покинутыми своим державным вождем.

– Не любы, что ли, мы стали батюшке-царю? Из царей разжаловал себя в капитаны бомбардерской роты… Простой капитан!

– Да и прозвище свое родовое переменил: стал Петром Михайловым.

– А видели, как он онамедни шанцы копал да сваи тесал? Топор у него ажно звенит, щепы во каки летят!

Кто-то затянул вдали:

На Михайловский денечек Выпал беленький снежочек.

– И точно, братцы: завтра Михайлов день, и снежочек идет…

– Како снежочек! Просто кисель с неба немцы льют.

– Да и кисель-ту не беленький, а во

какой, с грязью.

Разговор переходил на то, что не ладно-де… немца над войском поставили начальником. Всех удивляло, что командование войском поручено герцогу фон Круи.

– Ерцог!.. Да у нас на Руси ерцогов этих и в заводе не было.

– И точно, немец на немце у нас в войске…

– Один такой вон уже и тягу дал, в Нарву убег.

Это говорили о Гуммерте, которого обласкал царь, а он перебежал к Горну, коменданту Нарвы.

– Эй, братцы! Слышь ты? Велят веселей работать… чтобы с песеньем… пущай-де там, в Нарве-ту, слышали чтоб… это чтоб страху на них напустить.

– А коли нет, так и запоем.

И один преображенец, опираясь на заступ, визгливым фальцетом запел:

Задумал Теренька жаницца, Тетка да Дарья браницца: Куда тебя черти носили? Мы б тебя дома жанили. Или-или-или-или-или. Мы б тебя дома жанили.

Дружный хохот наградил певца.

– Ну и тетка Дарья у нас!.. Жох баба!

– А ты что ж, Терентий?
– спросили добродушного богатыря, который продолжал железной лопатой выворачивать огромные глыбы сырой земли с каменьем.

– Что Терентий? Он не дурак до девок: он во как отрезал тетке Дарьюшке.

И другой преображенец, подбоченясь и скорчив ужасную рожу, запел:

Построю я келью со дверью, Стану я Богу молицца, Чтоб меня девки любили Крашоные яйца носили. Или-или-или-или-или, Крашоные яйца носили.

– Что, братцы, слышно в Нарве?
– спросил певец.

– Должно, слышно: вон и вороны тамотка раскаркались на Тереху.

В это время к работавшим у шанцев подъехали князь Иван Юрьевич Трубецкой [35] и заведывавший укреплением лагеря саксонский инженер Галларт.

– Бог в помощь, молодцы!
– поздоровался Трубецкой с солдатами.

– Рады стараться, боярин!
– гаркнули молодцы.

– Старайтесь, старайтесь. А завтра, ради Михайлова дня, я вас угощу большой чарой, - сказал князь.

35

Князь Иван Юрьевич Трубецкой полковник, пробыл в шведском плену десять лет, до размена пленными в 1710 г. В Швеции "прижил" сына - Ивана Ивановича Бецкого, который будет доверенным человеком Екатерины II (по легенде - ее отцом).

– Покорнейше благодарим на милостивом слове!

"Большой чарке" солдаты особенно обрадовались, потому что ненастная, сырая погода требовала чего-нибудь согревательного, бодрящего организм.

А князь Трубецкой тут просто придрался к случаю. Его очень обрадовало письмо из Москвы, [36] извещавшее его о женитьбе сына на Ксении Головкиной. От жены он знал, что Ксения - редкая девушка и по красоте, и по душевным качествам. Кроме того, ему лестно было породниться с Головкиным, которого царь заметно приближал к себе и отличал от других.

36

письмо из Москвы… - описка автора: выше говорится, что молодой князь Трубецкой женится на Ксении Орлениной, а не Головкиной (ч. I, гл. 7).