Держиморда
Шрифт:
— Как скажешь. — смиренно ответил я и перебросил подушку на правое колено месье Епишева, с силой вдавил ствол револьвера в пуховую подушку и, взведя курок, нажал на спуск. Ни хрена подушка не гасит звуки, или может быть пушка у меня слишком большая — во всем подвале большого доходного дома мгновенно смолкли все звуки, даже младенцы испуганно замолчали. Пока Сенька, неверяще пучил глаза и хватал широко раскрытой пастью воздух, втягивая в себя его для своего первого крика, я оторвал окровавленную и вонюче тлеющую подушку от изуродованного пулей колена и с силой заткнул ею ему рот.
Жизнь есть жизнь — через несколько секунд за стенкой опять взревела гармошка, загомонили веселые и пьяные мужские голоса, младенцы продолжили свой вой, куда, совсем незаметно, но органично, вплелся вой-стон,
— Ну что, солдатик, нашел кого искал? — давешняя девица все еще стояла у ворот, наверное, все клиенты ушли делать революцию.
— Спасибо тебе, сладкая, нашел.
— А может ко мне зайдешь? У меня мадера имеется, сладкая. Сегодня два солдата Кексгольмского полка ей рассчитались. И беру я недорого.
— Ну да, три рубля же это не деньги, это любовь. Сегодня некогда, завтра, может быть, забегу вечерком, сладкая.
— Ну заходи, я всегда здесь, если свободна. — крикнула девица уже в мою удаляющуюся спину.
Дорогу к своему складу купец мне описал достаточно подробно, с привязкой к местности и архитектурным излишествам, поэтому был я у одноэтажного кирпичного лабаза, с потемневшей вывеской «Смешанная торговля. Бакалея. Скобяной товар. Торговый дом купца Пыжикова Е. А.» над широкими воротами, примерно через час блужданий среди узких переулков, построек, какой-то железной дороги и закопченных мастерских.
В узкую щель небольшой дверцы, врезанной в одну из створок ворот, пробивался тусклый свет, а у железной трубы у входа грустно стояла накрытая попоной, впряженная в телегу, лошадь. Наверное, это был экипаж, на котором и увозили от родного дома Анну Ефремовну Пыжикову. Увидев приближающегося меня, лошадка встревоженно всхрапнула, выпустив из ноздрей струйку пара. Люди, что в полголоса разговаривали на складе, напряженно замолчали.
Я вытащил из кармана носовой платок, вытряхнул на руку куски сахара, взятого у мадам Пыжиковой для проведения органолептической экспертизы и, вытянув раскрытую ладонь вперед, крадучись, двинулся в сторону беспокойного животного. Не знаю, как лошади видят в темноте, но тревога в голове лошадки сменилась ожиданием и надеждой — она вытянула в мою сторону любопытную морду, а потом, когда я приблизился, осторожно взяла крупными зубами сахар с руки и радостно захрустела им. Я погладил моего нового четвероного друга по коричневому лбу с маленькой белой звездочкой, показал ей пустые ладони, когда она вновь к ним потянулась, после чего припал ухом к щели в двери, где обитатели склада уже успокоились и продолжили свою беседу.
— Колюня, может дозволишь мне с девкой побаловаться. На хрен ее вести твоему блатокаину, перетопчется он. Да и без денег за девку, у нас их скоро будет, как у дурака махорки.
— Денег много не бывает. А хабар этот еще скинуть надо по хорошей цене.
— Да ладно, чего не скинуть? Завтра купца кончим, хабар прямо со склада скупщикам запродадим, да и уйдем с концами. Дай девку, страсть как хочется.
— Слушай, я Сеньке девку не отдал, хотя он на коленях стоял, просил с дочкой за папашку рассчитаться, а ты тут на мен катишь. Сказал, завтра ее продадим — значить завтра. Тебе то, какая разница, какой шлюхе морду бить по пьяне, а человек девку непорченую просил привести. Тем более ты с ней уже побаловался…
— Да что там — сиську помял. От этого с нее точно не убудет…
В щель мне было видно только большой широкий прилавок, что протянулся поперек всего пространство склада, за прилавком угадывались большие стеллажи с каким-то товаром, теряющиеся в темноте. Свет был колеблющийся, дерганный и красноватым, шел откуда-то сбоку, наверное, его источником была открытая дверца какой-то печи.
Калитка ворот была закрыта на широкую щеколду, я засунул узкое лезвие штыка в щель и попытался сдвинуть металлическую полосу в сторону. Щеколда не сдвинулась с места, раздался только резкий скрежет сорвавшегося жала штыка по металлу.
— Слышал?
— Ага.
— Иди посмотри, кто там бродит.
— Сука! — я аккуратно прислонил выдавшую меня винтовку к кирпичной стене и торопливо тянул, опять зацепившийся шпорой за карман, револьвер.
Раздались тяжелые шаги, напротив ворот появился темный силуэт, и я выстрелил два раза, плотно
— Еб! — человек схватился за живот и тяжело осел, а я, понимая, что терять мне нечего, приставил ствол «Вессона» напротив пластины щеколды и выстрелил еще раз.
— Банг! — от страшного удара мягкой, но шестнадцатиграммовой, пули вырвало щеколду из крепления, и она беспомощно повисла на одном гвозде.
Я приоткрыл скрипнувшую калитку ворот и бросился на пол, вытянув руку в оружием вперед и влево, откуда слепило меня яркое пламя, бьющееся в железной буржуйке.
— Бах! Бах! Бах! — яркие вспышки рассвели чуть правее круглого корпуса печи, пули свистнули над моей головой. Если бы я просто шагнул во внутрь, все три прилетели бы мне в грудь или живот, успел подумать я, выпуская два оставшихся патрона, целясь по вспышкам.
В почти наступившей тишине (человек, в которого я стрелял первым, сучил ногами и сипел что-то сквозь сжатые до хруста зубы) я, на четвереньках, отполз назад. Спрятавшись за телегу, направив ствол винтовки на приоткрытую калитку, на случай контратаки противника изнутри, я судорожным движением переломил револьвер и теперь набивал дымящиеся каморы барабана новыми патронами. Возвращение на склад происходило в том же порядке, что и первый раз — полз на четвереньках, выставив ствол револьвера вперед. Человек, стонавший у входя, мешал мне слушать тишину, поэтому получил пулю милосердия куда-то в выгнутую в мою сторону спину, после чего сразу замолчал. Потом я долго лежал на пороге, всматриваясь в темную кучу, виднеющуюся между ножек буржуйки. Треск дров и гудение пламени в печи мешали мне слушать, поэтому я, на всякий случай, произвел контрольный выстрел и в эту кучу тряпок, после чего, на корточках, опять двинулся вперед. Первой моей жертвой был мужик с большим топором, одетый в распахнутый нагольный полушубок и валенки с калошами. За печью я нашел второго, такого же бородатого, но уже в дорогом пальто, с воротником из гладкого блестящего меха и щегольских хромовых сапогах, высоких и со шпорами. Возле раскрытой ладони покойного бандита лежал какой-то автоматический пистолет. На небольшом столе, освещаемой керосиновой лампой, на каких-то листовках была разложена богатая по нынешним временам снедь — сдобные калачи, порезанная крупными кусками, одуряюще пахнущая, колбаса, типа «краковской» моего времени, шмат сала с толстой прожилкой, шириной в пару пальцев, темного мяса и миска соленой капусты. Бутылка на столе поражала красотой красно-белой этикетки «столового вина №21 торгового дома П. А. Смирнова». Шикарно живут в тревожные дни революции бандиты. На столе я вновь перезарядил свой верный револьвер, после чего притащил с улицы винтовку и мешок, а то еще сопрут, сунул счастливой лошади половину калача и как смог, приделал на место погнутую от удара пули щеколду. Теперь можно было идти проводить спасательную операцию в темноте склада. На всякий случай я попытался проверить пистолет, доставшийся от второго бандита. В первое мгновение я решил, что схожу с ума — на ладони у меня лежал наш советский ТТ, образца одна тысяча девятьсот тридцатого года. Через минуту я, в колеблющемся свете керосинки, разобрал выбитые на затворе буквы, которые уверяли меня, что это произведенный на бельгийской фабрике пистолет, выполненный по патенту Браунинга. То есть не ТТ и, наверное, у этого оружия должен быть нормальный предохранитель. К моему удовольствию магазин оружия имел защелку, как на родном «макарове», а из обоймы я выщелкнул три аккуратных патрончика с блестящими, никелированными пулями. Решив, что десяти патронов на два ствола для моей экспедиции должно хватит, я сунул «браунинг» в карман и двинулся вперед, держа керосинку на, вытянутой до упора в бок, левой руке.
Пройдя метров десять по затемненному проходу между, заставленных какими-то ящиками и мешками, стеллажей, я увидел на куче мешков лежащего навзничь человека. Только то, что я двигался очень медленно, не поднимал над полом ногу, как бы скользя ступнями параллельно ему, я не запнулся об, валяющегося перед кучей мешков, человека. Вернее, об его тело. Худой старик лежал на спине, задрав вверх седую бороденку и глядя в стропила крыши широко раскрытыми, немигающими глазами. Щеки его впали, пара от дыхания видно не было, а седые прядки волос на голове спеклись какой-то темной коркой. Я осторожно обошел тело жертвы преступного семейства Епишевых и сделал еще два осторожных шага.