Десять городов
Шрифт:
— Профессор, не слушайте их. Ваши проекты не глупости, вы гений, я серьезно говорю. — Мне хотелось утешить его, показать ему, что хоть один человек оценил его по достоинству. — Я восхищен вами, вы самый…
— Милостивый государь, — сказал он, — в Архитектории не существует ничего самого. Я очень хорошо знаю предел своих возможностей, и председатель правильно поступил, напомнив мне о нем. В нашем деле нельзя останавливаться на достигнутом: мы, архитекторы, работаем для блага человека. Мы хотим, чтобы люди жили лучше и чтобы их окружало все красивое. А посему ничто не может быть окончательно
— Но ведь вы уже построили чудесный город!
— Пустяки, — сказал он, качая головой. — А вы откуда приехали?
— Из Рима.
— Ну вот, теперь я понимаю, почему вы так странно рассуждаете. Значит, вы из Рима, из такого же бесцветного городишка, как Париж, Флоренция. Лондон, Венеция… Если у вас будет время, милости прошу, заходите как-нибудь ко мне, я мы спокойно поговорим, а сейчас меня ждет работа.
Он убежал.
Близился вечер, и, повторяя мысленно слова профессора Паллади, я направился в гостиницу. Лифта в ней не было: когда клиенты входили в холл, их номер подавался на первый этаж. Переступив порог, вы нажимали на кнопку, и ваш номер поднимался на тот этаж, на котором вам хотелось жить. Нажав на верхнюю кнопку, я очутился на последнем этаже небоскреба. Я повернул ручку рядом с дверью — окном, и передо мной открылась не какая-нибудь крошечная лоджия, а огромная терраса. Далеко внизу мерцали огоньки Архитектории. Это был не город, а восьмое чудо света.
«По-моему, так себе городишко», — сказал мне прохожий.
«Идейка», — говорил председатель.
«Не существует ничего самого… Ничто не может быть окончательно хорошо и удобно».
В голове у меня была полная мешанина. Кем считать профессора Паллади — сумасшедшим или мудрецом из мудрецов?
«В нашем деле нельзя останавливаться на достигнутом». Кто прав — люди вроде меня, готовые расхваливать все, что кажется им мало-мальски приличным, или те, кто все ругает, веря, что можно жить лучше и в более красивом мире?
Теперь мне было ясно: прав профессор Паллади. Его слова в моем сознании постепенно становились ярче огней Архитектории.
Я разорвал все свои наброски и в один присест написал совсем не ту статью, какую собирался написать: Архитектория, май
Итак, я в Архитектории — неплохом городе, который всего лишь раз в сто красивее Рима, Флоренции, Венеции и Ленинграда, вместе взятых. Город состоит из ряда довольно удачных построек. Разумеется, очень многое в нем оставляет желать лучшего.
Описав основные здания Архитектории, я продолжал:
Считаю своим долгом предупредить читателей, что это описание способно ввести их в заблуждение и они могут подумать, будто Архитектория не город, а чудо. В действительности, это далеко не так, хотя местные архитекторы и стараются, в меру своих скромных возможностей, сделать что-нибудь хорошее для своих земляков. Тем не менее, несмотря на благие намерения, с высокой трибуны конгресса прозвучало немало глупостей. За неимением лучшего, утверждены весьма посредственные проекты профессора Паллади…
Перечислив предложения профессора, основанные на его теории подвижной архитектуры, я написал в заключение:
Конечно,
Поставив точку, я тут же позвонил в редакцию и продиктовал по телефону статью, из которой мой главный редактор, коллеги-журналисты и читатели должны были узнать мое мнение о том, что такое настоящая архитектура.
Мнение главного редактора я узнал на следующее утро из полученной мной телеграммы: НЕ ЗНАЮ зпт ПОГЛУПЕЛ ТЫ ИЛИ ПОМЕШАЛСЯ тчк ЛЮБОМ СЛУЧАЕ ТЫ УВОЛЕН тчк Г Л А В Р Е Д тчк
Подумаешь, испугал! Я был возбужден, голова у меня пылала, мысль судорожно работала. Я носился по городу, жадно изучая его архитектуру, восхищаясь каждой стеной. Слова профессора Паллади становились для меня все большим озарением, в особенности — его теория подвижной архитектуры.
Я вспомнил о его приглашении и зашел к нему. Он принял меня в мастерской, напоминающей вопросительный знак, и пояснил, что мастерская в форме вопросительного знака стимулирует полет фантазии и рождает полезные в любом деле сомнения.
Профессор спросил, что я написал о конгрессе, и я признался, что меня уволили.
— Весьма сожалею, — посочувствовал он.
— А я даже рад этому. За то время, что я в Архитектории, я многое понял. И решил остаться здесь и стать архитектором. На меня произвела огромное впечатление ваша теория подвижной архитектуры, ваши проекты перемещающихся в пространстве зданий, самоходных школ, единого памятника. Мне кажется, вашу идею не только можно, но и нужно значительно расширить и углубить. Если здания должны двигаться, то почему бы не двигаться и ансамблю в целом, то есть всему городу?
Профессор Паллади без всякого интереса смотрел на меня своими печальными глазами.
— Неужели вы не понимаете, профессор? Да ведь это величайшее открытие — движущийся город, который переезжает на зиму в теплые края, а летом — к морю! Вы не находите?
— Не вижу в этом ничего особенного, — услышал я в ответ. Возможно ли? Я предлагал ему построить первый в мире подвижный город, а он и бровью не повел!
— Впрочем, такой проектик можно было бы обмозговать, — продолжал он равнодушно. — Простите за нескромность, но этим вопросиком я занимаюсь не первый год, и, если вы не против, мы могли бы объединить усилия…
Я был на седьмом небе:
— Работать с таким гением, как вы! Профессор, я в восторге! Ведь вы самый…
— Умоляю вас, забудьте это грубое выражение. Нет ничего самого. И еще должен предупредить, что вижу в вас не более чем весьма посредственного помощника, а посему вам предстоит еще долго учиться, очень долго. Архитектура — дело серьезное…
С тех пор я живу здесь, в Архитектории. Бывший журналист стал архитектором и работает с профессором Паллади. Я ни в чем не раскаиваюсь, уверяю вас. Архитектория удивительный город, и люди в нем удивительные! Вернее, так себе городишко. И народ вполне сообразительный. Я бы даже сказал, что это наименее некрасивый в мире город, где живут наименее глупые и самонадеянные люди…