Десять пальцев
Шрифт:
Мне была дана еще одна попытка. Шанс жить правильно.
Я не был уверен, что знаю, как это — правильно. То есть мне предстояло сыграть партию в игру, в которой я не знал даже половины правил. Поэтому, перед тем как выйти из монастыря, я спросил об этом священника.
Священник улыбнулся.
— Ты действительно хочешь жить правильно?
— Да. Действительно. Это сложно?
— Ты ведь теперь доминиканец, да? Я открою тебе секрет. Большой доминиканский секрет. Вернее, даже два БОЛЬШИХ ДОМИНИКАНСКИХ СЕКРЕТА.
— Два?
— Во-первых,
— А во-вторых?
— А во-вторых, никогда не прекращай молиться!
— Это все?
— Это все.
Я сказал: «Хорошо, я буду». Священник улыбнулся мне еще раз.
Пока что я держу свое обещание.
Два
Проснулся рано. Не было еще и девяти. Полежал, не открывая глаз. Умылся. Дошел до универсама, чтобы купить себе завтрак, но универсам был закрыт. В ларьке купил печенье Choko-Pie.
Поцеловал детей и дважды — жену. Вышел во двор. Двор был до противного знаком. Я сделал по нему несколько шагов. Конечным пунктом маршрута был Петропавловск-Камчатский. Край Азии. Берег Тихого океана. Место, за восемь тысяч километров от моего дома.
Сейчас, в момент, когда я шагаю по своему утреннему двору, там уже поздняя ночь. Не знаю, продается ли в тамошних ларьках Choko-Pie. Не знаю и того, есть ли там вообще ларьки.
Петербургский аэропорт Пулково был пуст.
Бесконечные ряды кресел. Пассажиры разговаривают вполголоса. Раз в десять минут громкий радиоголос рассказывает о новостях.
На стене висели последние телефоны-автоматы. Можно снять трубку и поговорить с женой. Собственный телефон я оставил дома. Даже если в тех краях, куда я еду, и есть станции мобильной связи, то роуминг стоит столько, что проще какое-то время помолчать.
Регистрация на рейс прошла без суеты. Секьюрити внимательно прощупали швы у меня на одежде. Даже полистали записную книжку. Потом пожелали счастливого полета. Я не стал говорить им спасибо.
Секьюрити были вежливы, но внимательны. Все на свете боятся террористов. Даже при посадке на рейс, вылетающий на Камчатку. Лично меня гораздо больше, чем террористы, тревожило состояние аэрофлотовской техники.
Помню, несколько лет назад я собирался лететь в Рим. Рейс, как водится, задержали. Сперва чуть-чуть. Потом довольно здорово. Итальянцы попробовали возмутиться. Им объясняли, что самолет не готов, а они все равно ругались.
В конце концов аэрофлотовские служащие сдались, разрешили всем сесть в самолет. После этого самолет попробовали завести. Он вибрировал, как сломанный мотоцикл, всем телом трясся, ревел и не желал заводиться.
В самолете все просидели больше четырех часов. Просидели молча.
Притихшие итальянцы делали круглые глаза. Ругаться им больше не хотелось.
Самолет «Ту-154» был тесным, у меня была клаустрофобия, и посадили меня к самому окну, а почти что мне на
Стюардессы напомнили, что радиотелефоны и ноутбуки при взлете положено выключать. Уши заложило еще до того, как мы оторвались от земли. Ненавижу это ощущение.
В салоне погасили свет. Самолет сперва замер на секунду, а потом резко рванул вперед и вверх. Чтобы не смотреть в окно, я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
Думать начал, разумеется, о том, что примерно в тех краях, куда я лечу, в 1982-м советские ПВО сбили южнокорейский «Боинг». Погибло несколько сотен человек. А в 1999-м русский «Ил-96» грохнулся прямо на жилой район в Иркутске. Погибло несколько сотен человек.
Когда ты взлетаешь, то всегда думаешь о чем-нибудь в этом роде. Втискиваешься в алюминиевую кастрюлю, повисаешь на высоте одиннадцати километров над промерзшей землей и начинаешь понимать, что прожил жизнь неправильно… что тратил ее не на то, на что стоило тратить… а потом ты приземляешься, подошвами касаешься земли и не можешь поверить: Господи! Неужели я и в самом деле думал обо всей этой херне?!
Из-за того, что самолет двигался с запада на восток, у меня было ощущение, что на месте я буду только завтра. Ведь прежде, чем мы приземлимся, должна будет пройти ночь.
Правда, для меня ночь будет длиться всего пару часов. Наступит полночь, мы начнем снижаться и приземлимся сразу в полудне завтрашнего дня.
Границу ночи и дня видно было четко. Ночь была не черной, а фиолетовой. Если прижать щеку к иллюминатору и посмотреть вперед, то там было темно. Сзади же было солнце и освященные этим солнцем облака.
Стоило нам перелететь границу Европы и Азии, стоило мне немного задремать, как стюардессы начали разносить ужин и все испортили. Не буду описывать ужин долго. Скажу только, что основным блюдом была гречневая каша с горохом. Легко ли вам представить такое блюдо?
Алкоголь же на внутренних авиалиниях не допускается вовсе. Впрочем, сибиряки и не возражали. Соглашались: таким, как они, только налей!
По прямой из Петербурга в Петропавловск-Камчатский лететь больше тринадцати часов. Поэтому в пути самолету нужна передышка и дозаправка. Через пять часов после взлета мы начали снижаться для промежуточной посадки в Красноярске.
Иллюминатор был совсем черный. Только четыре светлые точки. Две вроде бы звезды, а две — электрический свет на земле. А может быть, все четыре — звезды. Или все четыре — электрический свет.
Потом снизу появились освещенные города. Я редко летаю на самолете ночью. Ночной же город сверху я не видел до этого никогда. Это было очень красивое и ни на что не похожее зрелище. Меньше всего оно было похоже на ночные города сверху.
Перед самой посадкой мясистый сосед слева наконец снял свою меховую шапку. Он оказался лысым.