Десять
Шрифт:
— Минет и… вот это… женщине.
— Твою маковку… и что? — воскликнул Юрий. «Что» буквально повисло в воздухе, требуя незамедлительного ответа.
— Это не грех? — молниеносно отреагировала Юля.
— Час от часу не легче! Юль, мне кажется, ты кладезь для психолога. Не грех! Ну, какой грех? Ты верующая? Только честно, прислушайся к себе внимательно, ты верующий человек? — выдал Юра.
— Наверное, нет, — пришлось признать Юле. Когда она последний раз была в церкви? Причащалась? Исповедовалась? Помнила ли молитвы? Она дорогу
— Понимаю — стыдно или неловко, или даже неприятно, но грех… Это-то кто тебе сказал? — продолжал давить Юра.
— Бабушка всегда говорила, что чувственные проявления греховны… — пробормотала Юля. Всю осознанную юность она действительно слушала рассказы об аде, куда непременно попадают блудницы, считающие, что секс предназначен для телесного удовольствия, а не для продолжения рода. С одной стороны Юля понимала всю абсурдность этого заявления, с другой — отчаянно верила, что любое отступление от традиционных представлений о сексуальности и есть самый настоящий, тяжкий грех.
— Бабушка? Твоя бабушка? Та, что была главным инженером на тракторном заводе? Юля, её в один момент лишили страны, веры в победу коммунизма и марксизм с ленинизмом. Она уверовала в Бога, потому что человеку нужно верить хоть в овсянку. А ещё на её глазах росла на редкость красивая внучка, вырви глаз красавица. Уверен, она дни и ночи думала о том, как бы ты в подоле не принесла! Сходи-ка ты к священнику, поговори по поводу греха, я не силен в теологии. Феноменально просто! — последнюю фразу Юра воскликнул, ни чуточку не стесняясь.
Юля продолжала слушать, кусая губы, успела даже пожалеть, что вообще разоткровенничалась.
— Значит, давай подведем итог. Ты абсолютно точно не толстая и не похожа на желе. То, что просит твой муж, — абсолютно точно не грех, и ты либо разберешься с этим, либо потеряешь мужа. Я тебе дам контакты специалиста, такое из головы за один раз и без посторонней помощи не вытравишь. Но давай-ка начни с малого: с внимания к мужу. Да-да! — прямо заявил он в округлившиеся Юлины глаза. — С этого самого внимания. Нет, в анатомичку она ходить может, а минет делать религия не позволяет! Театр абсурда.
— Я не знаю, как… — не зная, что ответить, зачем-то пролепетала Юля.
— Юленька, ты очень красивая женщина, но я не могу тебе показать. Я женатый человек, твой врач, уверен, меня за это сошлют в специализированный хирургический ад.
— Я… я не… Теперь моя очередь говорить: «Господи», — встрепенулась Юля.
— Посмотри фильмы… — Юра, похоже, отошел от первого шока и уже забавлялся ситуацией. — Да, да, те самые. Порнография называется. Уверен, у мужа твоего есть парочка.
— Есть.
— Вот и посмотри.
Юля прятала лицо в волосах и заламывала руки. От стыда, охватившего ее, она даже здраво мыслить не могла. Вряд ли помнила собственное имя, имя собеседника или собственного мужа. Юра неожиданно притянул её к себе, усадив на колени, как когда-то давно,
— Мы выйдем из этой комнаты и не вспомним об этом разговоре, ни словом, ни делом… хочешь — поплачь, — прошептал он.
— Стыдно-то как, — всхлипнула в отчаянии Юля.
— Ничего, ничего, пупс, выплачь этот стыд. У тебя всё получится, наладится, ты сможешь стать счастливой.
Юра еще долго рассказывал, какой хорошей женой она станет, что непременно научится всему, чему только захочет, что Симон, конечно, ее любит, и никогда не считал толстой, потому что она не толстая, она красивая, и с каждым днём будет становиться еще красивей и умней. Она достигнет всего, чего ей так хочется, и даже больше… и конечно же будет счастлива со своим мужем. Навсегда.
Глава 6
Юля смотрела на кромешную ночь не отрываясь и не моргая.
Крупные, почти невидимые хлопья снега медленно оседали на отлив окна, бились в стекло, не проникая внутрь. Хрупкая гладь стекла, как тонкая грань между будущим и настоящим. Между жизнью и смертью. Между до и после.
Все мышцы в теле Юли напряглись, нещадно ныли, сводило скулы, шею, руки. Сил не осталось даже на жалкую попытку расслабиться, попытаться отпустить ситуацию.
Умирал ее пациент. Первый. Неизбежность в её профессии, к которой следует привыкнуть. Возможно, когда-нибудь она научиться смирению, но не этой ночью. Сегодня весь организм, от мизинцев на ногах до макушки истово противится. Юля перебрала в уме в тысячный раз свои решения, действия других специалистов, во многом более опытных, и смогла лишь расписаться в собственном бессилии.
Вспоминать, вспоминать, вспоминать… Думать о том, сколь многое не произойдет в жизни мальчика Алёши. Двенадцать лет жизни, два месяца на угасание и уход. Он не узнает, кто победит в чемпионате мира по футболу, не познает вкус победы, горечь поражений, не почувствует боль предательства, сладость любви женщины.
Юля ничего больше не смогла сделать для этого мальчика, лишь облегчить его уход. Единственное, чего добилась — места в реанимации. Проводила каталку с Алешей до белых дверей, оставила родителей наедине с их безысходным горем и поднялась сюда, в «курилку».
На территории областной больницы внутренним приказом категорически запрещено курение сотрудников, однако, с молчаливого же согласия администрации, было выделено помещение перед железными дверями на чердак — большой холл, уставленный старыми скамейками и кривыми стульями, с окнами, выходящими на сквер перед центральным входом. Именно сюда приходили покурить, пообщаться неформально, это же место считалась бесконечным источником сплетен и новостей.
Сейчас здесь было пустынно. Юля пряталась скорей от самой себя, чем от коллег, от собственных мыслей, а не от досужих вопросов, которых никто не станет задавать в сложившейся ситуации.