Дети Капища
Шрифт:
Убить – это разом разрешить все задачи: и прошлые, и те, которые могли бы возникнуть в будущем. И здесь, в одной из самых цивилизованных европейских столиц, эти трое не могли вести себя иначе: опыт многолетней войны стучался в их сердца, как пепел Клааса в сердце Уленшпигеля. Как только неудобство возникнет, они начнут избавляться от него единственно доступным им способом.
Значит, пока не будет полной ясности, не стоит давать этой троице повода нажать на спуск. Хорошо, если Аль-Фахри это тоже понимает, потому что сейчас, вне зависимости от взаимных симпатий и антипатий,
– Ну и? – спросил Сергеев, обращаясь к Кэнди как можно более спокойно. – Дальше-то что? Куда едем? К кому едем? Что делать будем?
– Что делать будем? – переспросил тот, пахнув на Михаила концентрированным чесночным ароматом. – Не волнуйся, старина, пока стрелять не будем, пока будем ехать. А потом… Потом или будем дружить, или будем умирать. Посмотрим.
В джипе можно было задохнуться. Помимо чесночной вони, запаха пороха, крови и кожи сидений, в салоне от кого-то несло потом, как от финишировавшей скаковой лошади.
– Точно, – подтвердил Пятница. – На вас посмотрят. И решат.
Потом несло не от него. И не от Кэнди.
«Ничего ж себе, – подумал Михаил, стараясь особо не принюхиваться. – Девушки так не пахнут. Никто так не пахнет. Как же она, бедная, с этим живет? Ее же в джунглях по запаху обнаружить, как раз плюнуть».
– День у меня сегодня, видно, такой, – сказал Сергеев, обращаясь больше к Хасану, чем к похитителям. – Неудачный день. Почему все хотят со мной говорить?
Он перевел взгляд на Кэнди, скалящегося на него через спинку переднего кресла, и продолжил:
– Увы, господа, вовсе не понятно, чего вы от меня хотите… Я аргентинский подданный, в конце концов! Может быть, вы меня с кем-то путаете?
Сойка опять коротко глянула на него через зеркальце заднего вида. Настороженно глянула, будто сличая с кем-то.
– Путаем? – опять переспросил Кэнди. Было похоже, что он или глуховат, или недостаточно хорошо владеет чужим ему языком, чтобы быстро перевести фразу с английского на родной. – Да нам, в общем-то, плевать! Если путаем, значит, тебе не подфартило. Значит, ты попал, старичок!
– Только кажется нам, – подхватил Пятница и покрутил стволом у Сергеева в боку, – что мы не ошибаемся, а ты нам бессовестно врешь!
Он заулыбался и, склонившись, заглянул Михаилу в глаза. Иногда смерть смотрит и так – с белозубой улыбкой, выползшей из розовой раковины толстых губ. Но от этого она не перестает быть смертью.
– Не надо нам врать, – попросил «губатый» и еще сильнее надавил на ствол пистолета-пулемета. Сергееву показалось, что еще немного и у него хрустнут ребра, так впился в них срез цилиндра глушителя. – Нам нужно говорить правду и только правду. Тебя будут спрашивать, и, если ты скажешь какую-нибудь чушь, лично я отстрелю тебе хрен. Понял?
– Ствол убери, – попросил Михаил. – Все и так очень убедительно. Зачем щекотать? К кому мы едем?
– Узнаешь, – отрезал Кэнди.
– Базилевич, – процедил Хасан сквозь зубы, – сука…
И опять, как давеча в ресторане, выдал длинное и мелодичное, как поэзия Хайяма, ругательство на фарси.
Рука Кэнди вылетела из-за спинки кресла с потрясающей скоростью
Взгляд Нукера, устремленный на Кэнди, был способен заставить плавиться горные породы и вполне мог испугать до смерти человека впечатлительного, но для этого надо было, чтобы чернокожий имел хоть чуточку воображения. Но он его не имел.
– Видишь, как получилось? – спросил крепыш вполне миролюбиво. – Не говори так, чтобы я не мог понять. Когда я не понимаю, я начинаю нервничать. Когда я нервничаю, я могу искалечить. Или убить.
Джип миновал вход в Гайд-парк и, ведомый уверенной рукой Сойки, катился в плотном транспортном потоке. Машин и автобусов было очень много, но каким-то непостижимым образом все это не превращалось в одну большую пробку, а катилось, хоть и медленно, по торговым улицам, полным туристов, набирало скорость и рассасывалось на расширениях дорог, выплескивалось на рассекающие Темзу мосты и снова неспешно текло к предместьям и в спальные районы.
На город вместе с легким туманом начинали опускаться поздние летние сумерки. Они кружились над набережными, расцвеченными мутными пятнами ртутных фонарей, над мостами, нависшими над темною текучею водой. Выделенные лучами прожекторов, в темнеющее небо взметнулись башни Тауэра, словно огромное цветное панно в красных тонах вспыхнул фасад парламента, величественно запылали гирляндами ламп мосты, и, как колесо Судьбы, возник из мутного небытия приближающейся ночи горящий Лондонский Глаз.
Брызнул на стекла легкий дождь, и «дворники» смахнули капли с лобового стекла.
В джипе царило настороженное молчание. И глаза им никто не завязывал, и под ноги мешком не бросали, что Сергеев принимал за достаточно дурной знак.
Многое в происходящем было неправильным. Слишком многое. Это «неправильное» началось еще в Киеве и продолжалось, нарастая, как снежный ком, грозя превратиться в лавину, под которой с легкостью будут погребены множество жизней, судеб и планов. Михаил был уверен, что с размаху бросился или был брошен, сам того не подозревая, в большую игру с участием неизвестных игроков, с неопределенными правилами, но зато со вполне ясным и совершенно неблагоприятным для него исходом.
И уверенность эта имела под собой основания. Почему-то именно сейчас, зажатый между скалящимся Пятницей и разъяренным до невозможности Хасаном, Сергеев неожиданно понял, что Блинов и не думал приносить его в жертву своим преступным планам или низменным наклонностям. Блинов всего лишь хотел прояснить ситуацию. И Сергеев был самым совершенным инструментом из всех, что оказались у Владимира Анатольевича в распоряжении. Он спустил своего старого школьного друга на ситуацию, как спускают бультерьера на подозрительный шум охранники усадьбы – стараясь опередить события. Но для того, чтобы поступить так, Блинов должен был иметь информацию о том, что Сергеев может и понимать, насколько много он может.