Дети погибели
Шрифт:
Прощание проходило в небольшом, обтянутом крепом, помещении в здании министерства. Отпевания не было; гроб был закрыт. Над гробом, вместо иконы, стоял портрет Макова: бравый молодой кавалерист верхом на белой лошади, сняв фуражку, приветствует зрителя. Снимок был очень старым, – ничего более подходящего не нашли. Угол портрета был перетянут чёрной лентой.
Два офицера держали подушечки с немногочисленными наградами Льва Саввича. Какой-то чин произнёс фальшивую речь. «Нелюди!» – с неприязнью думала так внезапно овдовевшая Елизавета Яковлевна.
Чиновники
«Врут! Всё врут!» – думала Елизавета Яковлевна, но при этом, приподняв чёрную вуалетку, печально кивала и промокала тёмным платочком сухие глаза.
Подошёл сухопарый бритый господин, которого Елизавета Яковлевна видела впервые.
– Сударыня, выражаю вам своё сочувствие, – сказал сухопарый. Снял очки, протёр их. – Невосполнимая потеря… Невосполнимая…
«А! – вдруг догадалась Елизавета Яковлевна. – Это же тот самый господин, который приходил давеча! Сетовал, что нельзя хоронить по православному обряду: самоубийца-де! Как его зовут? Победоносцев, кажется». Воспитатель цесаревича, друг августейшей семьи…
И, вскинув на него презрительные глаза, Елизавета Яковлевна вдруг сказала:
– Господин Победоносцев! Ведь мой муж не прощелыга какой-нибудь! Он же генерал! Министр! Отчего же его хоронят не по-людски? Даже оркестра нету!
Константин Петрович слегка оторопел.
– Простите, Елизавета Яковлевна. Сие не в моей компетенции… Насколько я знаю, порядок похорон был утверждён цесаревичем, учитывая некоторые обстоятельства… Синод, кроме того, был настроен решительно против…
– «Настроен»! – передразнила вдова. – А вы-то кто? Вы ведь и Синоду командир, или нет?
Победоносцев даже взопрел. Поджав губы, изрёк:
– Митрополит Новгородский и Петербургский Исидор служит единому Богу. Самоубийц не хоронят по православному обряду… Граф Толстой, обер-прокурор Синода, именно так и выразился.
Он хотел добавить: «А растратчиков не хоронят с воинскими почестями», но промолчал: не над гробом же покойного этакое говорить.
Елизавета Яковлевна окатила его ледяным взглядом и довольно явственно фыркнула.
– Да какой же он самоубийца, когда у него живот распоротый?
Победоносцев с трудом удержал себя в руках.
– Это, видимо, медики, простите, перестарались…
– Ну да, как же, медики… Нигде ни единой царапины, а в животе – дырка. Я же не слепая! Что же, он сам себя ножом в бок ткнул?
Она всхлипнула.
«Однако не такая уж она и дура…» – подумал Победоносцев. Ответил строго:
– Официально подтверждена версия самоубийства. Благодарите ещё, что монахини согласились принять, на кладбище Новодевичьего монастыря…
– Да уж, благодарю, – язвительно ответила вдова и что-то достала из ридикюля. – А вот за этот счётец кого благодарить прикажете?
Она подала Победоносцеву какую-то нелепую бумагу, которая начиналась жутковато: «От гробовых дел мастера Варсонофия Петрова». И дальше: «Гроб бархатный с позументами; львиных лап с позолотою – 6; скоб – 8; по углам хорошие кисти;
Победоносцев побледнел. Обернулся, подозвал кивком распорядителя – начальника департамента статистики.
«Никого лучше, что ли, не нашли?» – подумал Константин Петрович.
– Что это? – почти грозно спросил он, взяв бумагу у вдовы и сунув её под нос чиновнику.
– Э… не могу знать. Видимо, это счёт за похоронные услуги…
– «За похоронные услуги»! Боже мой, что творится! – вздохнул Константин Петрович. – Елизавета Яковлевна, позвольте, я этим займусь. Просто безобразие какое-то. Лев Саввич много лет верой и правдой служил Отечеству, и неужели Отечество… Безобразие! Форменное безобразие! Разумеется, похороны будут оплачены из средств министерства… Весьма соболезную: это просто наша обычная российская бюрократия и глупость! А вы, сударь, – повернулся Победоносцев к чиновнику. – Как могли такое допустить? Счёт за гроб какой-то Варсонофий присылает вдове заслуженного генерала!
Чиновник неловко затоптался на месте.
– Заведение Варсонофия Петрова довольно известное… – пробормотал он. – Даже у поэта Некрасова…
Он прикусил язык.
Победоносцев просверлил его взглядом, как бы говоря: «Понятно теперь, какой ты распорядитель. Да и начальник департамента…»
Вдова, избавившись от счёта, слегка подобрела.
– Спасибо… – выговорила она и поскорее прикрыла лицо чёрным кружевным носовым платком. Боялась: Победоносцев заметит, что она даже не знает его имени-отчества. Высморкавшись, – на этот раз натурально, – она снова подняла голову: – Благодарю вас, господин Победоносцев. Извините, даже вашего имени-отчества не знаю. Я ведь, знаете, взаперти жила. Муж и сам на приёмы и балы не ходил, и меня одну не пускал… Так что света я не знаю, и порядков ваших тоже…
«Од-на-ко! – подумал Константин Петрович. – То ли святая простота, то ли всё же и вправду дура…»
– Это ничего-с. Не беспокойтесь. Я распоряжусь, – пробормотал Константин Петрович. – Вы будете получать пенсион. Цесаревич уже выразил своё сочувствие. Получать вы будете пожизненно весьма значительную сумму из государственных средств… А сейчас – простите, не могу более задерживаться. Дела-с.
Он поклонился вдове, отошёл к гробу, постоял. Глянул на увеличенный и потому слегка размытый снимок с чёрной лентой.
М-да… Доигрался наш честный Маков. Ну да Бог ему судья, и земля – пухом…
Он искоса оглянулся на вдову: на этот раз она действительно плакала. Плакала совершенно беззвучно. Слёзы крупными горошинами катились по щекам, смывая пудру, затекали в углы рта. Вдруг стало понятно, что эта женщина уже очень не молода…
Константину Петровичу стало зябко. Он поёжился, чувствуя себя так, словно только что обидел дитя.
Да, именно дитя… И обидел тяжко, страшно. И непоправимо.
Он вернулся к Елизавете Яковлевне. Наклонился: