Дети погибели
Шрифт:
– Что это? – спросил Комаров.
– Писарь Рыбальченко записал рассказ городового Кадило.
– Какого ещё Кадило? – вскрикнул Комаров и тут же вспомнил. Кадило! Господи, совсем из памяти вышибло. – Кадило? – повторил он. – Он что, всё ещё в камере?
– Так точно, Александр Владимирович.
– Ну, и что же он интересного рассказал?
– Сознался, что хочет на своей чухонке жениться…
Комаров тупо посмотрел на Байкова, на исписанные листы… И вдруг расхохотался.
– Вот что… – отсмеявшись, сказал он. –
– Как прикажете, – ответил Байков. – Кстати, чухонка эта уже приходила. Пыталась свидания добиться.
Он усмехнулся.
– Ну, и?..
– Отправили её восвояси. Так она ещё часа четыре у дверей стояла. А когда и оттуда прогнали, отошла к набережной, и оттуда все окна осматривала. Должно, искала, где Кадило сидит… Кстати, она сегодня опять с утра на набережной стоит.
– Н-да… – Комаров потёр бритый подбородок. – Ладно, пусть Кадило бежит к своей чухонке. Да напиши ему бумагу, для пристава: дескать, городовой Кадило выполнял секретное поручение жандармского управления.
Антоша слушал громыхание колёс, смотрел, как с непостижимой скоростью под ним, на расстоянии вытянутой руки, мелькают шпалы, сливаясь в один черный бесконечный забор.
Когда поезд выходил со станции Жлобин, он сумел втиснуться в металлический ящик под вагоном. Правда, уместился не весь: колени, руки и голова остались торчать наружу. Ездить в «собачьих ящиках» его давным-давно, ещё в детстве, обучили старшие братья.
От Жлобина поезд шёл на Могилёв, и дальше – прямиком в Петербург.
Что он будет делать в столице, Антоша пока не знал. Но был уверен, что отыщет убийц старших братьев. Как? Придумает как-нибудь. Бог поможет.
Поезд подошёл к Гатчине ночью. Антоша едва сумел выбраться из «собачьего ящика»: всё тело затекло после долгого путешествия. С трудом пролез под вагоном на насыпь и сполз с неё в ложбину, поросшую высокой травой.
Лёжа в траве, он видел отблески искр, сыпавшихся из паровозной трубы. Где-то вдали лаяли собаки. А сверху, сквозь мутную пелену, на Антошу молча и страшно смотрела кроваво-красная луна.
АЛЕКСЕЕВСКИЙ РАВЕЛИН.
Июль 1879 года.
Комаров, как-то странно втянув голову в плечи, шёл по коридору, не отвечая на приветствия караульных и бормотал:
– Пора кончать с нечаевской вольницей. Пора кончать…
Помощник смотрителя Нефёдов шёл следом, пожимал плечами.
Комаров остановился у камеры узника №5. Постоял, глядя в каменный пол и о чем-то задумавшись.
Помощник смотрителя
Комаров вошёл, и остановился.
Нечаев стоял посреди камеры и сумрачно глядел на Комарова. Почему-то он был без сорочки, голый до пояса: наверное, в камере было жарко, но Комаров этого не заметил. Он смотрел на маленького Нечаева, на его землистое мальчишеское лицо, на выпирающие рёбра. И молчал.
– Что, Александр Владимирович… – свистящим шёпотом спросил, наконец, Нечаев. – Кончать пришли, значит, с Нечаевым?
Он покачнулся и внезапно взвизгнул фальцетом:
– Вор! Иуда! Кому ты служишь, подлец?
Комаров вздрогнул, ещё больше втянул голову в плечи. Глаза его снова стали странно вращаться. И вдруг, на глазах у помощника смотрителя и караульного генерал медленно повалился на колени.
– Батюшка! – плаксиво сказал Комаров. – Не погуби!
– Я тебе не батюшка! – тем же визгливым голосом прокричал Нечаев. – Или ты забыл, продажная твоя морда?
Комаров внезапно заплакал.
– Помню! Ваше Величество, помню! Готов принять любое наказание, ибо – да, грешен!
Нечаев сделал шаг к Комарову.
– Так кому ты служишь, жандармский прихвостень, сатрап? А?
– Тебе, Ваше Величество, тебе!
И Комаров внезапно начал стукаться лбом об пол.
Помощник смотрителя разинул рот, шикнул на караульного.
А Комаров всё бил и бил поклоны, пока на лбу не появилась кровь.
– То-то же, иуда, – удовлетворённо сказал Нечаев. – А ну, пошёл вон отсюда, скотина, до ближайшей осины! Пошёл!
Комаров замер на мгновение, потом вдруг вскочил и, пятясь задом, вышел из камеры. Строго взглянул на караульного.
– А ты кому служишь? А?
– Так вот… Его Величеству и служу! – вымолвил караульный, дико глядя на Комарова.
– А! – голос Комарова потеплел. – Молодец. Служи, братец, служи! А мне уж недолго осталось…
Он хотел ещё что-то сказать, но внезапно ноги его подкосились, он упал.
Помощник смотрителя засвистел. Прибежали ещё несколько караульных. Подхватили Комарова под руки и потащили к выходу.
Помощник с опаской заглянул в камеру Нечаева и тихо прикрыл дверь. Покрутил головой, развёл руками, и отправился следом.
Комарова вынесли из равелина. Подскочил комендант крепости генерал Ганецкий.
– Александр Владимирович! Что с вами?
Комаров закатывал глаза и махал куда-то рукой.
– Нефёдов! – крикнул Ганецкий. – Беги за извозчиком. А вы – несите господина Комарова в мой кабинет!
В кабинете Комарова уложили на диван, Ганецкий велел позвать доктора Вильмса, служившего в крепости, принялся хлопотать: подавал Комарову стакан воды, расстёгивал верхние пуговки шинели и мундира, подкладывал под голову диванный валик.