ДЕТИ РОССИИ
Шрифт:
Ваня приходил к Тосе каждый день. Садился возле кровати, брал легкую девичью руку в свою и глядел, улыбаясь, в девичьи ласковые глаза. Тося тоже молча улыбалась. И в том молчании была необъяснимая прелесть. Однажды к Ивану подошла Тосина подруга и, смущаясь, сунула ему в руку записку.
«Ваня! Я никак не решусь сказать тебе, что ты мне нравишься, - прочел Иван первые строки, и ему стало жарко. Сердце парня подпрыгнула сначала, а потом упало куда-то вниз.
– Я тебе это еще в Эльтоне хотела сказать, но ты меня все время сторонился. Я думала, что будешь приходить ко мне вместе с Сашей Громовым, я так тебя всегда ждала. Но
Ваня огляделся вокруг. Друзья разговаривали спокойно, шутили и не знали, какое счастье неожиданно свалилось на Ваню. Он тут же помчался в библиотеку, схватил томик Пушкина и начал искать строки, которые бы полностью выразили его чувства. Ване хотелось высказаться красиво, душевно, чутко, нежно.
Наступил тридцать девятый год.
Теперь Ваня и Тося всюду были вместе. Их любовь горела ярким пламенем, была целомудренна и чиста. Одно лишь омрачало их свидания - близкая разлука: одному предстояло ехать на математические курсы, а другой - в Дагестан. Им не нужны были кино и танцы, они забирались в самые дальние уголки скверов и парков или же уходили на берег Волги и мечтали о будущей жизни.
Ваня решил честно рассказать в письме Громову о своей любви к Тосе. Сашка ответил, что совсем не сердится, поскольку в Эльтоне ему понравилась девушка, на которой он намерен жениться, но никак не осмелится написать Тосе об этом. Словно камень упал с плеч Вани, когда он прочел письмо товарища, однако разъехались влюбленные в разные стороны - Ваня так и не решился предложить Тосе пожениться.
Занятия на математических курсах пролетели очень быстро. Ивана и его товарища Петра Куприянова* направили в село Марфино, расположенное километрах в семидесяти от Каспия. Приехав туда, молодые учителя сразу же направились в школу.
В кабинете директора Марфинской школы их встретила женщина средних лет. Она вышла из-за стола, приветливо им протянула, здороваясь, крепкую загорелую руку. После знакомства Анна Павловна повела молодых учителей по улице села. Парни с любопытством осматривались, а она, заметив, как Петр долгим взглядом проводил встречную девушку, засмеялась негромко:
– Невесты у нас видные, глядишь, и поженим вас…
Петр смущенно потупился, Иван же, вспомнив Тосю, погрустнел: как она там, в Дагестане?
Домик, куда Анна Павловна привела молодых учителей, прятался в глубине заросшего сада. Одно окно ярко блестело среди зарослей и было похоже на глаз любопытного озорного мальчишки, который тайком подглядывал за взрослыми.
Навстречу им вышла невысокая, слегка сгорбленная хозяйка с веселым, рябым от оспин лицом. Она с радостью согласилась взять к себе на постой приехавших учителей, провела их в дом, приговаривая певуче:
– Вот, касатики, светелка, здесь вы жить будете. Постель, правда, у меня не белая, как в городе, простынки все в цветочек да горошек, зато чистые. В цене сойдемся. Коли помогать мне будете по хозяйству, то и вовсе ладно будет - дровец наколете, водицы принесете, вот и помощь мне, а вам, такая работа только в радость. Ну как, согласны?
Парни радостно закивали. Им понравилась их будущая «светелка», где и мебели-то - стол да два топчана, покрытые лоскутными одеялами, но как светло и уютно то ли от занавесок с веселенькими голубенькими
День у Куприянова и Жидкова проходил в работе, вечера - в проверке тетрадей или на самодеятельных концертах, в которых принимали участие и учителя Марфинской школы. Впрочем, на сцене был Петр, а Иван сидел в зале и горделиво посматривал вокруг, когда Петру, отличному скрипачу, отбивая ладони, аплодировали колхозники.
Все складывалось у молодых учителей хорошо. В Петра было влюблено полдеревни, а Иван без конца составлял в уме фразу для Тоси с предложением приехать в Марфино и стать его женой. Но грянула финская война, и с уст людей не сходили новые слова: финны, линия Маннергейма. Возраст у Куприянова и Жидкова был призывной, но учителя в то время были освобождены от службы в армии. И вдруг - повестки. Оказалось, что по приказу министра обороны учителя такой льготы лишены. Анна Павловна возмущалась: «Что это такое? Кому взбрело в голову учителей в армию забирать да еще среди учебного года? Детей и так учить некому». Но сколько бы она ни сердилась, а в повестке четко сказано: «Явиться в…» - и потому учителям-призывникам марфинцы устроили великолепные проводы, столько слов хороших было сказано в их адрес, что Петр с Иваном лишь смущенно переглядывались.
Везло Ивану Жидкову на хороших людей. Сашка Громов, Тося Финогенова, Петр Куприянов… Иван стал нешуточно считать, что такое выпадает лишь счастливым людям. Вот и в полковой школе, куда его направили учиться, он подружился с Сашей Знаменским*. Новый товарищ тоже рос сиротой. Только воспитывали его не добрые люди, а уголовники - так уж судьба повернулась к Знаменскому, что попал он в шайку воров. Однажды Знаменский понял - не по пути ему с прежними дружками, однако, знал, они не дадут ему жить спокойно, потому зашагал в военкомат и попросился в армию. Война с финнами была в самом разгаре, и Знаменского без лишних проволочек переодели в солдатскую форму.
В полковой школе Иван встретился и с другим хорошим человеком, и эта встреча перевернула всю жизнь Ивана,, потому что человек этот - политрук - сказал однажды:
– Предлагаю вам, Жидков, поступить в военное училище, у вас, я считаю, есть все возможности стать командиром.
Обычная фраза, лестная для любого солдата, но не для Ивана Жидкова. Он, конечно, хотел остаться в армии после срочной службы, а поступить в военное училище - это вообще голубая мечта. Однако понимал, что ему, сыну раскулаченного, такого не достичь. И честно сказал:
– Меня не примут. У меня отец лишен прав, я не комсомолец.
Политрук строго посмотрел Ивану в глаза:
– Вы, товарищ Жидков, очевидно, плохо изучили материалы семнадцатого партсъезда. Товарищ Маленков там ясно сказал: сын за отца не отвечает.
Не довелось Ивану и его товарищам-курсантам повоевать на Финской войне, хотя их к тому усиленно готовили - по двенадцать часов в сутки занимались они то в классах, то на стрелковом полигоне. Когда на экстренном построении объявили, что война победоносно завершена, над шеренгой вопреки уставу взметнулись сотни пилоток и фуражек, молодые глотки рявкнули дружное, многоголосое и раскатистое «ур-р-а-а-а!», потому что как бы ни был велик патриотизм, как бы ни хотелось расквитаться с врагом, но война - это война, на ней убивают. А курсантам, которые хоть и рвались в бой, все-таки хотелось жить.