Дети Ванюхина
Шрифт:
— Это бывает по разным причинам, — стараясь обрести успокоительную интонацию, попыталась объяснить она и уйти в отвлекающий разговор. — Энцефалит, к примеру, травма также внутриутробная или родовая. Недостаток кислорода в результате перекрытия плацентой, такое бывает тоже, а у близнецов особенно. Тогда случается инсульт, а он обычно с последствиями. Пуповина могла быть пережата нехорошо, и это у близнецов не редкость. Бывают и другие причины, генетического характера иногда случаются. Есть и необъяснимые науке случаи…
Нина слушала с закрытыми глазами, чувствуя, как ее начинает трясти изнутри. Так же точно ее трясло, когда Шурка склонился над ней и первый раз дотронулся губами до ямочки у ключицы. В тот момент она тоже дико разволновалась, но от этого волнения, от этого внутреннего содрогания ей было хорошо необыкновенно — тогда у нее возникло
— Мой сын умрет? — Нина резко открыла глаза и задала свой страшный вопрос, зная уже ответ, который должен последовать. Она все еще надеялась, что то, о чем поведала ей врачиха, не про ее мальчика. Это — просто, как бывает вообще, если сложится самым плохим образом, не ее образом, не их всех Ванюхиных: с Шурочкой, мамой Полиной и Милочкой.
— Такие новорожденные, как правило, умирают в роддоме. А если выживают, их почти всегда изолируют и не выдают родителям, — ответила завотделением и, не дав Нине подумать, тут же сообщила: — К тебе муж просится, давно ждет в коридоре. Я разрешила, думаю, тебе это сейчас необходимо. — Она встала и быстро вышла, приглашающе кивнув кому-то в коридор.
Шурка был с цветами и пакетом с едой. Он поцеловал жену и сказал:
— Я все знаю.
Нина заплакала. Ванюха был к этому готов и не стал размазывать решение, которое принял, идя к жене, — разом хотел разрубить и определиться, как и в делах:
— Нин, мы его не должны забирать отсюда, откажемся давай. Он больной получился и все равно умрет скоро. А первый — здоровый совершенно, они мне сказали. С первым — без проблем по здоровью, — он испытующе взглянул на жену, пытаясь угадать ее настрой, но она молчала, — а у этого внутренний родовой инсульт произошел справа, и рука, и нога слева уже сейчас не работают. А потом все остальное тоже парализуется. Тогда тебе же больше страдать из-за этого придется. Нам же этого не надо с тобой, да? — Нина перестала плакать, но продолжала молчать, никак не реагируя на слова мужа. Тогда Ванюха решил сменить тактику. Он понимал, что если убедить сразу не удастся, то потом будут трудности, и все станет гораздо сложнее. — Ты вот чего, Нин, — тихим, но твердым голосом произнес он, — ты сейчас решить должна для себя: или ты оставишь второго ребенка здесь, который больной, или заберешь, но тогда без меня уже. Я не хочу, чтобы паралитик, даже если выживет, мою фамилию носил, а ты всю жизнь мучилась. У нас в роду никогда инвалидных рахитов не было. И шизиков тоже. Можешь у мамы Полины своей спросить, она скажет. А если это наследное, от твоей матери идет, от Люси, то… извини тогда, такое тоже не нужно для жизни, тогда еще хуже, с алкоголической зависимостью, сказали, и дополнительным слабоумием — еще мучительней вариант, и для него, и для тебя. В смысле, для нас с тобой… — Он поднялся. — Решай, в общем. Завтра мать к тебе обещала утром приехать, у нее в вечер работа, а с Милочкой соседка побудет, я ее нанял, пока ты не выздоровеешь. — Шурка еще раз поцеловал жену на прощанье и добавил, уже веселее: — А здоровенького мне перед тобой показали, тетка эта, начальница, распорядилась. Хорошенький такой, на меня, по-моему, похож сильно, да?
… Иру Лурье, продержав в реанимации сутки, вернули туда же, откуда и забирали рожать, — в палату к Нине. Это случилось вечером, после ухода Нининого мужа. Чуда не произошло, ее семимесячный плод к моменту случайного, по существу, обнаружения факта нездоровья был уже мертв в течение двадцати часов. Недоразвитого мертвого ребенка, тоже мальчика, удалили из Ирины хирургическим путем, пока она пребывала под общим наркозом. Придя в себя после операции и узнав результат, пациентка Лурье не произнесла ни слова — просто сжала губы, так, что засочилась кровь, — поняла, что теперь это означает настоящий конец всему. Чему — всему, не стала вдумываться, не было сил, но первым неожиданно на ум пришел свекор, Самуил Аронович. «Господи, — подумалось ей, — что же будет теперь с дедом? И с нами что?…» — в таком порядке и подумала…
Правилами не предусматривалось размещать вместе послеоперационников, потерявших ребенка, и уже родивших мам. Но, принимая во внимание особый случай, тот факт, что у Лурье ребенок скончался в утробе,
Сначала женщины, каждая узнав про беду другой, проплакали пару часов подряд, не надрывно, но как-то доверительно, что ли, схожими по горести слезами, а потом проговорили почти всю ночь, вплоть до забрезжившего за окном рассвета. Утром обе были совершенно обессилены от случившегося накануне, от ночного бдения, сблизившего их насколько возможно в общей беде. И тогда Ирина решилась и сделала Нине предложение, которое пришло ей в голову еще раньше, как только она узнала про второго близнеца.
— Терять мне нечего, Ниночка, — сказала она ей, — шанс этот все равно был у меня последний, другого не будет. А у твоего мальчика, давай будем считать, останется. Просто предположим. У меня чуда не случилось, хотя я сильно верила и очень на него рассчитывала. Быть может, теперь случится у твоего ребенка. А мне просто позволь взять его и попробовать этот шанс использовать. Я имею в виду, усыновить. Тем более что муж твой, Александр, этого ребенка не желает, и его, в общем, понять можно. Я думаю, он больше в этой ситуации о тебе заботится, потому что любит и не хочет лишних травм. Да?
А после завтрака к Нине пустили Полину Ивановну. Та все уже знала в подробностях, а про остальное, чего не знала по медицине, навела справки в ветлечебнице. Она бросилась к дочке, обняла ее, слезы ее лились и капали на Нину, но сдерживать их она не пыталась.
— Доченька моя, — она умоляюще смотрела на Нину, — откажись от второго, раз уж так вышло, у нас первый хороший есть, здоровенький. Пусть он и будет. — Ирина деликатно отвернулась к стене, но невольно прислушивалась к словам посетительницы. Полину Ивановну чужое присутствие не смущало, слишком сильно было ее волнение. — Я за вас боюсь с Шуркой. Ты же знаешь, какой он. Он мужик теперь самостоятельный стал. Скажет как, так и должно по его быть все. Но я-то знаю, он вам счастья хочет, поэтому так просит тебя о ребенке этом. Ну, чтоб его не было, в смысле, ребенка этого, который больной, которому жить осталось всего-то… — Она вдруг поняла, что ее потащило куда-то в сторону, в опасном для семьи Ванюхиных направлении, и растерянно умолкла.
Нина слушала на удивление спокойно, а потом сказала:
— Я подумаю, мам. Подумаю и скажу. Мне надо одной побыть еще. А Шурке передай, что я его очень люблю. И тебя тоже…
Она и правда подумала еще, хотя решение уже приняла. Подумала на всякий случай, чтобы быть уверенней насколько можно, внутренне успокоиться, как получится, и в результате преодолеть разрывавшие ее еще вчера сомнения. И это у нее получилось. Не без Ирининой помощи, надо отметить.
В общем, она ответила «да», твердо и окончательно ответила всем: и Ванюхиным, и Ирине Лурье. Ирине, правда, при одном условии — сына та назовет Иваном. В честь дедушки Михея, так ей понадобилось: может, для памяти просто, а может, по получившейся у ребенка прошлой дедовой чернявости. А остальное пусть будет их, Лурье. Иван Лурье.
«Да», — тоже ответила Ирина. Столько, сколько он будет, он будет Иваном. Иваном Марковичем Лурье. Но Нины Ванюхиной в жизни семейства Лурье, начиная со дня выписки, не должно быть никогда больше.
С этим Нина тоже была согласна.
О том, что их ребенок умер, не успев родиться, Марик узнал от жены только после первого своего визита в институт. Это произошло сразу после того, как женщины приняли решение об Иване. До той поры, то есть в течение двух предыдущих дней, Ирина просила персонал домой ей не звонить и родным о происшедшем с ней ничего не сообщать. Таким образом, Марик оказался сразу в двойном шоке: и от первого известия, страшного для него, и от второго — не страшного, но не менее его поразившего. Но, увидав на больничной койке свою Ирку, с темными кругами под глазами, бледную, измученную, с умоляющим взглядом, к нему направленным, решение ее он ни обсуждать, ни осуждать не посмел. Он тоже сказал «да», сразу сказал и вполне уверенно, совершенно не будучи уверенным в правильности такого сомнительного поступка. Но желание поддержать жену в критическую минуту, доказать свою преданность ей и любовь на деле, проявить мужскую солидарность, в конце концов, с решением, которое его жена приняла так мужественно и в одиночку, было гораздо сильнее, чем противоречивые аргументы против.