Дети Ванюхина
Шрифт:
— Дочка моя вот, — доложила в добавление Полина Ивановна и указала на Нину. — Но теперь она сама уже мама, а я бабушка вот этого вот внука, Максюлечки нашего.
Ребенок в коляске продолжал равномерно сопеть. К последней новости старик также отнесся одобрительно и в свою очередь тоже похвастался:
— А я — вон того вон, — и кивнул на свою коляску, — Ванюшечки нашего.
Дальше они двинулись вместе, вновь перейдя с человеческой темы на собачью, и через пять минут достигли дедушкиного подъезда.
— Я помню, — сказала на прощанье Полина Ивановна, — подъезд номер три, шестой этаж, налево. Не была, но знаю.
— Точно! — подтвердил знакомый. — Налево!
— Кто это был? — спросила у матери Нина,
— Это, ты не поверишь, председатель комиссии той, по усыновлению, — она мотнула головой на Милочку, — по ее удочерению. Ну, кому я тогда пса проколола, пес-то этот самый был, сейчас который, бульдожка. Не помню, как звать его, кстати, но фамилия у него красивая такая, в акте еще написано было — Лурье. С. А. Лурье. Точно!
Внезапно Нина ощутила, как земля уходит у нее из-под ног. Она остановилась, взялась рукой за край коляски и застыла статуей. Максик вздрогнул во сне, но не проснулся. Земля продолжала приближаться, но в последний момент тоже остановилась, дернулась и понеслась обратно с не меньшей скоростью и без разгона. Затем она стянулась в маленькую точку, вся целиком, вся ее поверхность, точка эта стала черной-пречерной, а вокруг нее, наоборот, ударило ярко-белым, которое заполнило собой все пространство и резко распалось на отдельные рваные куски, как будто из мозаики, но не такие аккуратные, как там…
Полина Ивановна трясла ее за плечо, пытаясь привести в чувство:
— Ниночка, ты чего? Тебе плохо?
Нина открыла глаза:
— Мам, это мой сын у него в коляске, Иван. — Она подняла глаза и попыталась найти взглядом Полину Ивановну, которая плавала где-то рядом в тумане Большой Пироговской улицы. Поймать изображение не получилось, но она все равно сумела произнести в сторону колыхнувшейся туманной мути: — Иван Маркович Лурье там, мой родной сын. Живой и здоровый…
Насчет «живой» — являлось совершенной правдой. Как и то, что с Ванечкой Лурье, заботливо укутанным его матерью Ириной в тонкое верблюжье одеяло так, что наружу торчал лишь розовый нос, прогуливался его родной по всем документам дед, Самуил Аронович Лурье.
Что же касалось «здоровый», то Нинино материнское чутье подтверждалось лишь отчасти. Действительно, второй близнец выжил, но в критические минуты, даже находясь под стерильным колпаком с кислородной подпиткой, под нужными трубочками и под особым присмотром отдельно простимулированного Мариком персонала, Ваня Лурье выбирался из последнего путешествия обратно в жизнь каждый раз благодаря чуду. Перелом в состоянии его произошел через два месяца с лишним, когда врачи решились наконец выписать ребенка из институтских стен. Отдать отдали, но предупредили: слаб очень, по большому счету, может быть нестабилен, контроль требуется круглосуточный, об уровне ухода не говорим, сами понимаете…
Ира и Марик понимали. Ирка ушла из Тореза, вернее, отбросила идею вернуться обратно после декретного отпуска. Марик отказался от части аспирантов и снизил количество часов преподавания, чтобы больше находиться дома и Ирка не выдохлась.
Самуил же Аронович был в курсе внукова здоровья не вполне. Думал, так и положено с малыми детьми, так и нужно. Он продолжал усердно посещать исполком, не представляя, что существует жизнь вне работы. Со дня появления в доме внука старик наконец начал получать от жизни удовлетворение по полной программе, без роздыха, если не сказать больше — впал в состояние абсолютного счастья: утром — на работу с удовольствием, вечером — домой, к внуку и Торри Второму, с таким же удовольствием. Выходные — в предвкушении работы, будни — в предвкушении выходных.
Что до самого ребенка, то был он вял пока, смирен, все еще некриклив к огорчению родителей и радостному удивлению дедушки, продолжавшему думать, что коль повезло в жизни, то по-настоящему, без самых
Так или иначе, но к моменту встречи на Пироговке матерей Ванюхиных и старшего Лурье срок был Лурье младшему седьмой месяц, и он был доказательно жив: следил за Мариковым пальцем, внимательно так, вдумчиво и молча, вздрагивал иногда, но не реактивно, не замечая собственных импульсов, пробивающихся изнутри — он сам по себе, а тело, хотя и его собственное по метрике, — само по себе.
С того дня Нина потеряла покой, как когда-то Полина Ивановна из-за нее самой. Тогда, правда, все разрешилось у опекунши быстро и закончилось с переездом Нининым в дом Ванюхиных. Здесь же определенность была нулевой, и даже еще меньше. Домашним делам, уходу и заботе о муже это не мешало, там она оставалась самой надежной матерью и женой. Шурка просто знать ничего об этом не ведал. Дома старался бывать меньше, отговариваясь неотменными делами, зато компенсировал это достатком по всем направлениям жизни. Предложил нанять помощницу, но Нина отказалась: не привыкла к чужим в доме, пусть приходящим, хотела все успевать сама — так всегда жила и раньше. С мамой Полиной тоже решила тему Лурье не возобновлять, списать на разовый стресс, внезапный отблеск памяти, случайную женскую слабость. Полина Ивановна оказалась трезвей. «Почему, — сказала ей тогда, после встречи в сквере на Пироговке, — думаешь, что здоровый он? Он, может, в параличе живет, как доктора обещали, а ты думать будешь, что ошибку совершила. Все мы, дочка, правильно сделали тогда, все по уму. И в семье как у тебя славно, сама знаешь. И Шурка, знаю, доволен всем. Не чуди себя, не мучь, чему быть — не миновать тому…»
К семи годам, когда Шурка по настоянию жены пристроил Максика в первый класс английской спецшколы, они жили все там же, в районе «Спортивной», но в другой уже квартире — трехкомнатной. К этому времени все они уже три года как стали законными москвичами, все Ванюхины, с купленной за положенную мзду пропиской и собственным кооперативным жильем. Точнее говоря, куплена поначалу была коммунальная комнатенка, у алкаша какого-то — Дмитрий Валентинович вызнал случайно и помог, а уж затем путем непростой, но гарантированно нечестной комбинации она была превращена при положенной доплате в кооперативную трешку.
Ванюха за прошедшие годы внешне изменился мало. Спортивные единоборства свои он забросил окончательно одновременно с прошлым увлечением сомнительными философиями и биениями головой об пол в качестве бесплатного атрибута затуманенных восточных перспектив. Дима, как сен-сей со стажем, держался сколько мог, но получилось немногим больше, на год всего лишь. Жизнь в боевом искусстве перестала приносить прежние доходы, выросло поколение профессиональных бойцов, молодых и настырных, без коллекционерских привязанностей и неформальных отношений с учениками. Они пооткрывали бессчетные школы, привлекли на свою сторону представителей армии и спецслужб, перестали принимать в боевую науку всех кого ни попадя, а с оставшихся способных денег не брали вовсе.