Дети Ванюхина
Шрифт:
Каков из себя город Даллас, они позволили себе рассмотреть лишь месяца через четыре после поселения в бейсменте. К тому времени денег, привезенных Лурье с собой, оставалось на неделю жизни, а работы не просматривалось никакой. Обещанный контракт, разумеется, оказался липой. Хотя и не липой в прямом смысле слова: американец — тот и встретил, и разместиться помог, и искренне переживал за трудоустройство. Дело заключалось в том, что Марика, как вариант, он продал местной компании, занимавшейся подбором кадров по заявкам других компаний, многочисленных и разнообразных по профилю. Ситуация на рынке труда менялась быстро. Место, что он имел в виду для советского мостовика, было уже занято другим научным инженером, из Будапешта, но тем не менее обратной отмашки американский вербовщик давать тоже не стал, рассчитывал на другую удачу: Америка —
Опекун оказался прав: в течение той самой последней прожиточной недели дело сдвинулось наконец с мертвой точки, и в одно учреждение, малоинтересное, надо отметить, и на малооплачиваемую должность он предложение таки получил. Американец обрадовался, забрал комиссионные и исчез из жизни семьи Лурье в неизвестном направлении. А Марик приступил к работе в компании, преодолевая ежедневно восемьдесят километров автобусного пути от дома до места службы и столько же обратно…
В сентябре они отдали Ваню в школу, тоже не за тридевять земель, но были за него более или менее спокойны, потому что место было тихим, а соседи слева и справа, широко обнажая в приветственной улыбке белозубый рот, казались невероятно приветливыми. Утром сына забирал специальный школьный автобус, а после занятий доставлял обратно, практически до порога. Необычного мальчика из России в неиммигрантском Далласе приняли восторженно и с первого дня постарались окружить заботой. Первые недели он просто старательно присутствовал на уроках, не вытаскивая почти никакого смысла из произносимых вокруг него фраз и отдельных слов.
Но дело пошло быстрее, чем ожидали родители: что-то сломалось внутри, прорвалось, точнее, лопнула жилка над бровями, что не давала, как сам он чувствовал, пробиться смыслу до центра головы, и снова он ощутил укол, слабый и совсем не болезненный, — наоборот, на этот раз даже слегка приятный. После этого, практически в тот же самый день, мозг маленького Айвана Лурье как губка начал впитывать звуки и те самые, ранее непонятные фразы и слова, что теперь зазвучали музыкой в его теле, заполняя и радуя все внутреннее вещество, из которого он состоял, находя в нем крошечные уютные места и удобные уголки, чтобы остаться там теперь уже навсегда. И ни левая нога его, та, что хромает, ни рука его, тоже левая, не мешали мальчику привыкать к новым ощущениям и не отвлекали больше прошлой неприятной памятью о себе: наоборот, теперь он мог вдуматься, вслушаться, вглядеться через новые близорукие американские стекла и отозваться на эти чувства всем своим маленьким существом…
Так они протянули год. Именно протянули, а не прожили, поскольку денег, что приносил в дом Марк, хватало только-только оплатить страховки и жилье, а также прикрыть домашние нужды бытового характера.
В конце же первого года далласского забвения из ниоткуда снова возник их бывший опекун-американец и объявил с порога, что все это время он не переставал думать о семействе талантливого ученого-мостостроителя, а в результате подобрал для своих русских друзей место в фирме, исключительно превосходной, с мощной научной базой, «как раз по твоим мостам, Марк, по твоему уму инженера и таланту дизайнера». Кое-что за это время супругам удалось понять о местной жизни, поэтому к свежему сообщению американца оба отнеслись с известной долей скептицизма. Но немного и с юмором: гостя не выгнали, а выслушали все-таки. На этот раз он не стал лукаво скрывать, что продал Марика в очередной раз, но так как условия новой сделки при успешном интервью предусматривали годовое содержание в тридцать тысяч плюс парочку неплохих бенефитов, Марик отказываться не стал, время на собственные смотрины выделил и на встречу сходил.
Каково же было удивление его, когда обнаружилось, что все сказанное посредником — правда: и база научная есть, и проблематика по профилю, и деньги те самые обозначили, и даже с бенефитами не обманули. Еще больше удивился бы Марик Лурье, когда б узнал, какой он наделал переполох в обозначенной фирме после своего интервью. Выяснилось, что такого уровня специалистов там не было сроду и не имеется до настоящего времени. Однако сообщать ему об этом никто не собирался. Руководство быстренько оформило контракт, выплатило подъемные и загрузило нового сотрудника работой под завязку. Причем рады последнему обстоятельству были оба: и наниматель, и нанимаемый. Опекун получил долю и снова канул в техасскую вечность. Зато Лурье вылезли наконец из бейсмента и долгов и сняли вполне комфортабельную и довольно просторную квартиру, тоже в пригороде, но уже в более респектабельном
Таким образом, пятый континент развернулся конкретно к ним: Марку, Ирине и Айвану, иной своей стороной, предоставив реальный шанс отщипнуть на пробу кусочек с другого бока: и по географии, и по качеству жизни. Начавшись с переезда и перевода сына в следующий класс начальной школы, продолжился второй год американской жизни, которая им уже стала нравиться всерьез, и не только по новому контракту…
Последние дни жизни Торри Второго пришлись на середину лета, через два месяца после отъезда молодых Лурье в Штаты. Самуил Аронович практически не выходил из дому, проводя весь день возле умирающего бульдога. Предел наступил через три дня непрерывного умирания, когда совладать с этим дед уже не смог. Тогда он порылся в бумагах и выискал старый телефон, тот самый, сестрички из Пушкина, Полины Ивановны. Телефон принадлежал ветлечебнице, откуда старшая медсестра Ванюхина ушла на пенсию по возрасту семь лет назад. Однако там ее помнили хорошо и помогли с телефоном, не ее, правда, а дочкиным. Сказали, она в Москве живет постоянно и поможет с Полиной связаться.
Когда Самуил Аронович позвонил, трубку взяла Нина. Макс жил в Мамонтовке, как всегда проводя лето с бабушкой и Милочкой. Шурка мотался по делам и дома теперь бывал редко. Она знала, что муж ее находится на распутье, затевая со своим компаньоном Дмитрием новые дела под стать наступающим временам. Но эта сторона жизни мужа всегда трогала Нину мало, потому что с определенного момента, когда переживания из-за украденного сына достигли наивысшей точки болевого порога и сделались неотступными, все остальное стало волновать ее куда меньше: обратилось в картонное, ненастоящее, довольно условное, приобрело другой цвет и степень восприятия. Порой ей удавалось контролировать свои новые ощущения, возвращаясь к делам земным, и в такие минуты она с ужасом вдруг понимала, что любовь к первенцу своему, маленькому Максиму, тоже постепенно утекает, как вода из-под крана, не оставляя в материнской душе хотя бы достойного следа. И сердце сжималось тогда, и над глазами вновь постукивали молоточки, но так же быстро это проходило, и сердечная мышца разжималась, но лишь затем, чтобы стянуться вновь в еще более твердый комок в силу совсем другой причины, гораздо более важной.
Так шли дни, превращаясь в месяцы, и она знала, что предстоят еще и годы неизвестности, и не находила Нина Ванюхина способа забыть о том, что сделали с ней и ее сыном Иваном и чужие, и родные ей люди.
Старый Лурье, вызвонив Нину, просил передать матери его нижайшую просьбу — прийти на Пироговку, чтобы сделать последний укол Торри Второму, избавив их обоих от мучений.
— Конечно, Самуил Ароныч, — ответила Нина, — все сделаем для вас. — А сама подумала: «Не случайно это: Ванюша меня зовет, хочет, чтобы пришла к нему, туда пришла, откуда его у меня забрали…»
Мать она упросила, напомнив про Милочку, соврала также, что лекарство у старика есть. Сама же достала его по соседству, в ветлечебнице на Россолимо: пошла, нашла кого следует, договорилась, сунула деньги, получила умертвляющее снадобье — откуда чего взялось, умение такое неожиданное дела делать, — в общем, все получилось.
Мать приехала в субботу, на другой день, и прихватила с собой обоих детей, Милочку и Максика. Ребяток они оставили дома, на «Спортивной», а сами направились к Лурье. Пока Полина Ивановна налаживала на кухне шприц, готовя смертельную инъекцию, Нина пошла по квартире, безошибочно определив направление, ведущее в бывшую детскую комнату. Найдя, толкнула дверь. Все оставалось там, как и было при ее Ванюше, — она поняла это сразу. На письменном столе она обнаружила цветную фотографию в буковой окантовке. Внизу надпись: «Судак, 86». Марик и Ирина улыбались в объектив, стоя слева и справа от сына, он же, наоборот, смотрел прямо перед собой внимательно, строго и неулыбчиво. Нина машинально протянула руку вперед, чтобы дотронуться до стекла, за которым в центре фотокомпозиции был зажат посторонними людьми ее мальчик, но тут же быстро отдернула руку назад.
— Это мой внук, Ванечка, — раздался голос Самуила Ароновича откуда-то сзади, — он теперь далеко отсюда, с матерью и отцом.
— Навсегда? — спросила Нина, не оборачиваясь, чтобы старик не заметил, как ее пробивает дрожь.
— Что? — рассеянно переспросил Самуил Аронович, продолжая думать о том, что в этот момент на кухне умирает Торька.
— Они вернутся сюда еще когда-нибудь, говорю, дети ваши с внуком?
— Все… — тихо сообщила Полина Ивановна, неслышно подойдя сзади. — Давайте теперь мы в пакет тело положим, если есть большой, или в мешок.