Дети Ванюхина
Шрифт:
— Не знаю… — женщина задумчиво повела плечами, — ох, не знаю я, доча, как с этим быть. Чует сердце мое, неправильно это все ж, не по нашим обычаям.
Милочка прижалась щекой к морщинистой материной щеке и зашептала ей на ухо, чувствуя, что осталось совсем немного для воплощения замысла и в этом бастионе, внутри собственных крепостных сооружений:
— А мы, мамочка, не скажем никому больше, чтобы тебе спокойней было. Мальчики и так знают, а родителям его знать необязательно про меня, про наше с Ниной родство, мы с ребятами тоже так решили, что необязательно. Тогда и ты с нами, о’кей?
— Чего? — не поняла сбитая с толку мать. — Кто?
Милочка поправилась и разъяснила:
— Это значит, мы все тебя любим, мам, и об этом тоже просим: и я прошу, и Макс, и Айван просит.
Полина Ивановна тоже обняла ее и, размягченная дочкиным признанием, согласно кивнула в ответ:
— Бог с тобой, доченька, живите только в мире да согласии, а остальное пусть без вас само решается,
Обе они Нину в разговоре этом не упомянули. Милочка — потому что не нужно ей было этого совершенно в нынешних непростых обстоятельствах, очень хотелось не вдумываться — что там будет да как, если дела не срастутся, как она придумала, и по-другому все выйдет, иначе повернуться сможет, любой неожиданностью, как не хотела и не ждала. Полина Ивановна же по другой совсем причине про Ниночку вспомнить себе не разрешила — не было у нее веры, что старшая дочка сумеет из болезни своей выбраться, слишком, чувствовала она, глубоко и беспощадно удар получившийся Нину подкосил, и врачи эти кремлевские не говорят прямо, а мямлят чего-то, обещают, но в глаза не глядят, а кому правду-то сказать, как не матери? Хотя Дмитрию сказали, Валентинычу, с Шуркиной работы: дали понять, что надежды не будет, а тот Максиму, внуку, передал, а Максюлик бабушке сообщил диагноз их, когда последний раз заезжал. Сказал, а сам губу закусил и отвернулся. Хороший он, Максик-то, мать сильно жалеет.
Поэтому и не стала в разговор с Милкой Нину больную всуе приплетать да на взгляд ее ссылаться, к тому же и не сглазить чтоб — кто его знает, чего еще ждать от Всевышнего?
Против ожиданий девушка произвела на Марка Самуиловича и Ирину Леонидовну хорошее впечатление, почти благостное. В какой-то даже гостевой момент Ирина поймала себя на мысли о том, что совсем не думает о чужом ребенке, которого носит в своем животе их будущая невестка Милочка Ванюхина, урожденная Людмила Михеичева. Та в течение всего чаепития являла собой образец скромной женственности и сдержанного достоинства. Как это у нее получилось, не знала сама Милочка, но очень хотела, чтобы получилось именно так.
Удивился этому лишь Макс: вот что любовь с девушками творит, подумал, если по-настоящему накатит, по-честному и с первого взгляда, — тогда даже секс ни при чем может оказаться, то есть будет, конечно, но не самым главным, а вторичным после любви, ну, как материя, к примеру, после духа. Немного даже обидно стало за себя — восемнадцать лет Милка на него смотрела, росли рядом ведь, всю молодость друг подле дружки терлись, и ни сном ни духом, даже виду не подала ни разу, что внимания какого-никакого мужского заслуживает. Особенно обидно было, когда утром, после портвейна массандровского, который они все вместе пробовали тогда, на третий раз или на четвертый после того, как они с Ванькой впервые столкнулись, в смысле, Айван с Милкой столкнулся у него на Плющихе, а после заночевать остаться решили, так как поздно уже было всем возвращаться по домам, выяснилось, что Ванька ночевал с Милочкой в одной комнате. Так и не смогли новые родственники расстаться внутри плющихинской географии и на этой эмоциональной волне занесло их в родительскую опочивальню — Массандра та самая занесла Ваньку для начала, ну а потом уж и тетку их туда прибило моложавую, в ту же спальную пристань. Зато потом у них вышло все действительно по-серьезному, без фиолета. Вот так-то: братуха объявился американский, пару басен про арифметику рассказал, цифры какие нужно в банке отцовском подправил — и на тебе: полноценный жених длинноногой Милки нашей. А та совсем с ума съехала: Айванчик да Айванчик мой миленький, даже поддавать стала не так, как раньше. Прежде, забегала когда к ним на Плющиху, особенно за последние пару лет, когда в Москве работу нашла и в Академию какую-то поступила учиться, ее обычно небольшое амбре сопровождало, и сама не то чтобы до дурного состояния, но как будто под кайфецом легким постоянно находилась, и все равно веселой такой, как сейчас, не припомню ее даже в те недавние времена, при отце еще: тогда все больше шутила, но без искорки какой-то, какая за последнее время появилась, внатяжку, раздражительно даже, как будто злилась на кого-то, но не явно, а затаенно, про запас. Мать тогда, помнится, часто к себе в комнату уводила сестру и подолгу с ней разговаривала. Причин не знаю, но толку все равно никакого от этого быть не могло, Милка с матерью общалась так, чтобы не послать просто, несерьезно себя вела, а мать тогда то ли плохо себя чувствовала постоянно, то ли курс лечения проходила специальный, о котором никто знать не должен был, может быть, и отец даже, потому что как-то у них было не так, как раньше, хотя, с другой стороны, все вроде и нормально, во всяком случае, по внешним признакам…
Думал обо всем этом Макс, радуясь на самом деле за такие семейные приключения с родными людьми, со старыми и новыми, а себя в рассуждения эти включал просто так, для собственного стеба и повышенной художественности образа. А когда возвращались обратно, в Москву, то ощутил почему-то, что не он сейчас уже из них двоих главный брат, которым как бы мысленно с самого начала себя назначил, а Айван: и серьезней, и
Милочка сидела между братьями на законном теперь уже основании — не в гости, слава богу, в очередной раз намыливалась, а в свой будущий дом, в апартаменты семьи Ванюхиных и Лурье на столичной улице Плющиха. Так, по крайней мере, считала она, будет справедливо — не курам же ей после всего этого крошить в мамонтовском сарае. А еще считала, что для свадебного медового месяца нет места лучше, чем омываемое индийскими водами государство Таиланд.
Айван держал Милочку за руку и осторожными тайными движениями указательного пальца поглаживал кожу на тыльной стороне ее ладони. Милочка давала знать, что поглаживания ею обнаружены, для чего еще теснее прижимала свою коленку к ноге Айвана. Так и ехали.
Марик сидел рядом с водителем-охранником и ничего не замечал. Он думал, что все, в общем, идет хорошо: отпуск его закончился, завтра он улетит и приступит к работе в компании. А еще через какое-то время начнутся занятия в университете, и он вернется к своему любимому преподаванию науки о том, как правильно проектировать мосты и конструкции, чтобы они служили как можно дольше и не поддавались разрушительным нагрузкам ветров, циклонов, ледоходов, паровозов, пароходов и других добрых дел. А также — террористических актов исламских фундаменталистов. И снова он будет втолковывать нерадивым студентам, что мосты бывают балочные, арочные, рамные, консольные, висячие и комбинированные, а также объяснять, что те наглые идеи, которые приходят в голову некоторым особо настырным, применимы тоже лишь к особой группе, куда принято относить наплавные, разводные и сборно-разборные. А еще Марк Самуилович подумал о том, что сопромат в Союзе преподавали лучше, чем в его родном университете города Далласа, даже в советские еще времена — лучше. И внезапно он ощутил гордость за отечественный сопромат, как и за то, что сумел сохранить в семействе Лурье равновесное состояние между всеми ее основными и вспомогательными опорами (быками, устоями).
Ирина, прикрыв глаза, сидела с краю, у окна, и думала, что хорошо бы поговорить с Милочкой отдельно, у себя на Пироговке в спокойной обстановке, чтобы выяснить все про будущего внука. А когда он родится, то в первое же лето постараться перетащить его к себе, с Милой или как выйдет, а если не получится это сделать сразу, то все равно, это необходимо сделать потом, и чем раньше, тем лучше. Ребенку необходим другой климат, не московский, а если будут возражать против Техаса, то, по крайней мере, в Судак на все лето, в бухты, как тогда, с Ванькой, да и она сможет поехать, если надо, чего уж там.
Паспорт нужно здешний восстановить, подумала еще, проваливаясь в дремоту, ей и Ваньке для начала.
Водитель-охранник гнал в сторону Москвы отполированный до блеска черный «шестисотый» с включенной мигалкой и не думал ни о чем. Только уже в самом конце пути, высадив последних пассажиров у дома на Плющихе, процедил сквозь зубы:
— С-с-с-учка…
А у Полины Ивановны посидели хорошо, если не брать в расчет неподдельного Ванькиного удивления, что так еще живут в России — куда-то там на горшок ходят на улицу и печь топят зимой вместо электро- или газового обогрева жилья. Иру Полина Ивановна, само собой, не узнала: видала-то вскользь, полжизни назад, в родовой палате акушерского института, когда с близнецом у Ванюхиных решалось. Ну, а Ирина Леонидовна маму Нинину вспомнила сразу, хотя та и состарилась очень. Позже, когда домой приехала, поняла, почему сразу вспомнила — каждый миг тех дней, когда вынули из нее мертвое тело семимесячного ребенка, и потом еще, когда умоляла она соседку по палате отдать ей другое тельце, тоже почти уже мертвое, с едва тлеющей надеждой на слабую жизнь, впечатался в сознание, прикрепился и наживо врос в материнский организм, как незловредный, но устойчивый сорняк наподобие доброкачественной опухоли, которая растет и порой пускает метастазы, при этом не поддается излечению, но и не убивает зато.
Про Нину, не сговариваясь, говорить не стали, не хотели в такой день самого больного касаться, а за отца кровного Ивана Лурье, Александра Егоровича Ванюхина, за светлую его память пригубили все немного вина, не чокаясь, все, кроме Милы — та лишь к губам поднесла и на место рюмку поставила. И каждый в движении этом свое усмотрел, из тех, кто вообще внимание обратил: мама отметила про себя, что кончилась совсем, стало быть, дочкина винная страсть, время пришло в жизни по-главному определяться, семьей обзавестись и от остатков наследной дури окончательно избавиться; Ирина Леонидовна мысленно похвалила будущую невестку за заботу о здоровье малыша, которому суждено теперь родиться в ее семье, где не будет у него родных ему по крови бабушки, дедушки и отца, но будет зато большее — гарантированная любовь всех Лурье к совершенно чужому ребеночку по линии Ванюхиных-Михеичевых и еще кого-то там, неизвестного никому, кроме будущей молодой матери Людмилы Лурье.