Дети Ванюхина
Шрифт:
И тогда Ирина Леонидовна окончательно осознала — случайно и на не вполне трезвую голову, — что ничего для нее не изменилось в их с Ванечкой жизни, что он по-прежнему сын единственной матери, она же — по-прежнему мать собственного сына, и никакие другие в этой жизни люди, новые или старые, не отберут их друг у друга никогда и не подменят дурацкими откровениями любовь их и взаимную преданность. Осознала это и успокоилась…
Повестка из военкомата в адрес призывника Максима Александровича Ванюхина и Милочкины роды совпали по времени и пришлись на один и тот же весенний день. И если первое обстоятельство вызвало очередное Максово недоумение и легкое замешательство, то второе событие оказалось гораздо более серьезным не только по причине рождения наследницы рода Лурье. Милочка родила девочку, хорошенькую и чернявую, какими все они, Ванюхины-Михеичевы получались при родах, с маленькими пальчиками и аккуратными лепными чертами лица. И все, казалось, должно было сойтись: нормальное протекание родов, сверхкомфортные условия, в которые была помещена роженица, счастливые родители и безоблачное будущее. Одно не складывалось как надо — девочка родилась нездоровой, и это было ясно врачам, о чем они честно олигарховому семейству и сообщили. Более того — наблюдался явный случай олигофрении, выявленный на самой ранней стадии. Милочка была в ужасе, потому что уверилась
Айван, узнав в тот же день о первенце, не успел обрадоваться, потому что про неутешительный диагноз узнал одновременно, и это привело его в расстройство. Но расстроился, главным образом, из-за жены, — не хотел, чтобы Милочка переживала этот удар судьбы и испытывала материнские мучения. Занят он был на новой работе невероятно, но все равно сумел сообразить, что неполноценному грудничку понадобится теперь особый уход, и с этой целью тут же отдал необходимые распоряжения через Дмитрия Валентиновича. Полине Ивановне Милочка решила до поры правду не открывать: так ей насоветовала принесшаяся в роддом свекровь Ирина Леонидовна. Сказала, что и Нины одной с нее достаточно для огорчений ежедневных. Пусть мама лучше думает пока, что у дочки, по крайней мере, все в порядке, а там видно будет, может, все и образуется. Сейчас препараты имеются эффективные, не то что раньше, в советское время, когда крест можно было сразу ставить, если что-то оказывалось серьезней аптечного случая. А при надобности Марк Самуилович пришлет из Далласа все, что будет необходимо. Утешать невестку утешала, но сама иллюзий не питала.
— Скорее всего, врожденное, — сообщил ей роддомовский врач в разговоре на другой день. — Мог бы я вам голову поморочить, рассказать про инфекционные там разные, обменно-эндокринные воздействия, интоксикацию еще… — Он честно посмотрел на Ирину Леонидовну, и она, заметив в его глазах усталость и безнадегу, сразу почему-то всем его словам поверила. — Сами наверняка понимаете — неоткуда приобретенному в такой семье взяться, можно с высокой вероятностью исключить этот диагноз. — Он повел вокруг головой в неопределенном направлении, имея в виду стены, в которых разговор этот происходил, и добавил: — И все другое в этом заведении вряд ли было бы возможным, учитывая, с кем дело имеем: травматизм родовой, к примеру, или что-либо подобное, что зависит и от врача. Остается немного — вирусы могли бы быть еще: краснуха или же токсоплазмоз, но это заранее проверялось, там все чисто. Резус-фактор — тоже отрицательный, бывает еще, правда крайне редко, дискератоз, но это при явно недостаточном витамине А в первые месяцы беременности — тоже, полагаю, не ваш случай, да? Другое дело, — сменил он тему, подведя безрадостный итог, и пожал плечами, — куда то, что имеем, разовьется, малоумие это, в какую стадию. Там три есть пути, в недоразвитии психическом: дебильность — ну это самая легкая форма, имбецильность — средней считается степенью и идиотия. Последняя — та самая тяжелая, не дай, как говорится, Бог. Но это уже психиатр подключится когда, прояснится, надеюсь. И не сразу, конечно, тоже время пройти должно определенное. Но в любом случае, как бы ни обернулось, лечение длительным бывает обычно, чаще — пожизненным, — добавил он, перед тем как попрощаться…
Ирина продолжала внимательно слушать усталого доктора, но вдруг поймала себя на мысли, что смысл произносимых им слов пробивается к ней с трудом, потому что слова эти, до того как долететь до ее ушей и быть услышанными и понятыми, спотыкаются на своем пути о другие, не такие, как эти, но похожие, тоже из области удручающей врачебной безнадеги и тоже про случившуюся в несогласии с законами нормальной природы маленькую человеческую жизнь. Она слушала и слышала… «Это бывает по разным причинам… Энцефалит, к примеру, травма также внутриутробная или родовая… Недостаток кислорода в результате перекрытия плацентой, такое бывает тоже, а у близнецов особенно… Тогда случается инсульт, а он обычно с последствиями. Пуповина могла быть пережата нехорошо, и это у близнецов не редкость… Бывают и другие причины, генетического характера иногда случаются. Есть и необъяснимые науке случаи…»
В закрытом для простых смертных родильном заведении Милочку готовы были продержать любое, по ее желанию, время, но она пожелала выписаться раньше предложенного срока и не захотела оставаться больше чем на неделю. Ровно через неделю «мамонтовая» мигалка доставила молодую мать с новорожденной на Плющиху. Как правильно вести себя в новой ситуации, в одночасье обратившейся для нее самой и всей семьи из счастливой в непредсказуемую с сомнительным будущим, Милочка не знала. В первый момент просто испугалась, что выгонят ее вон с чужим больным ребенком, что не захочет Айван признать дочь-недоумка от неизвестного отца, воспользуется несчастьем и передумает жить дальше с Милочкой в законном браке, отменит прежнюю печать и вышлет ее саму обратно в Мамонтовку к матери и безумной сестре. И тогда у нее зажглось внутри пищевода, в самой привычной его середине, разом огнем желанным занялось и заполыхало с той же самой забытой почти прежней силой и отчаянной внутренней страстью к нетрезвому этому забытью. И перепугалась она насмерть, что не выдержит и сорвется. Но забирать ее Айван приехал с охапкой белых роз и глупой счастливой улыбкой на юной физиономии, и тогда у нее отлегло — и на сердце отлегло, и внутри пищевода тоже, и она подала мужу свое дитя, и тоже выдавила из себя нечто наподобие улыбки, не вполне искренней, но настоятельно в этот момент необходимой, и он принял ее на руки, девочку эту, их дочурку, несовместную, но законную, и прижался мальчишечьей щекой к щеке жены, к ее теплой и бархатистой коже, и сказал: «Все хорошо, хани, все в порядке, о’кей?» И тогда Милочка окончательно поняла, какая она все же дура, дура натуральная, что позволила себе расслабиться из-за пустяка, из-за нелепой случайности по части какой-то там хромосомной аномалии, до которой ей дела, по большому счету, быть не должно, — она слабая женщина и мужнина жена, есть врачи, есть другие специалисты, пусть тоже напрягаются и вместе с ней и Айваном борются за семейное благополучие, за детское здоровье, они платить готовы — не за так, слава богу; ей и так нелегко пришлось, досталось по полной программе — роды выдержать аномальные, да и не на ней, если уж разбираться по настоящей справедливости, вина лежит за дочкино слабоумие, а на Люське покойной, матери-арестантке, никто не просил ее детей рожать спьяну неизвестно от кого, чтобы без отчества даже
Дальше, однако, все пошло по плану. Айван включил все возможные кнопки, машина спасения заработала с максимальным КПД, с каким вообще возможно только, и порулила вдоль путейных отметок к промежуточному финишу. И финиш этот забрезжил и замигал: слабо, но затем ярче все и ярче, а когда совсем приблизился, то ясно стало уже неотвратимо — олигофрения, но в стадии первой все ж, со страшного края — дебильность.
Ирина Леонидовна, хотя мало что от нее зависело, проявляла удивительную стойкость характера и последовательность в действиях, в основном ежедневно контролируя ситуацию с состоянием внучки. Так постепенно получилось, что знать она стала, начиная с какого-то момента, про девочку больше, чем родная мама, и теперь уже больше мамы, казалось, беспокоилась о лечебных внучкиных делах. Поначалу Милочку это бесило — такие еврейские хлопоты в доме Ванюхиных, бесконечные «надо» и «хорошо бы еще, дорогая», затем все понемногу улеглось, когда она реально взвесила и поняла степень надежности и терпимости свекрови, и в конце концов раздражение это сошло почти совсем на нет, и, по сути дела, не понадобилось уже вовсе скрывать его от мужа — окончательно всякое недовольство исчезло, рассосалось бесследно, полностью растворившись в плющихинских глубинах.
Девочку по предложению все той же вездесущей свекрови назвали Ниной, в честь тетки. Никто не возражал, наоборот, у каждого была своя веская причина такое решение приветствовать. Айван мысленно согласился, решив, что на свет он появился тем не менее благодаря этой женщине, несчастной и, наверное, невиноватой, как и все остальные, принявшие участие в его судьбе. Максик тоже воспринял имя с чувством справедливой благодарности по отношению к маме, которой сейчас гораздо хуже, чем любому из них, даже, может быть, еще хуже, чем его маленькой больной племяннице, хотя сама мама вряд ли это осознает. Полина Ивановна, не подключенная к проблемам, ни причин никаких не выискивала, ни обмысливать это дело не считала нужным: она просто всем своим видом и голосом продемонстрировала полное удовольствие от еще одного родного в семье имени и сказала Милочке по телефону: «Спасибо тебе, дочка». Ирина Леонидовна долго сомневалась, до того, как имя это предложить, чувства ее были противоречивы: не самые лучшие мысли присутствовали, но и долг, чувствовала, нужно отдать Нине Ванюхиной — как бы там ни было, но вернуть хотя бы таким образом, за сына ее, за Ивана Лурье, материнскую благодарность. Милочке, что касается имени, на фоне имеющихся проблем было все равно, но об этом знала лишь она сама, потому что к тому времени окончательно сообразила, что в самый раз сейчас заделывать общее с Айваном здоровое дитя, сведя наконец воедино собственное сомнительное прошлое и очищенное от случайно прилипшей шелухи прекрасное будущее. Здоровым наследник выйдет у них с Айваном — можно ставить последнюю точку в вопросе будущего обеспечения жизни, самую последнюю точку до самого последнего конца; больной снова выйдет, по аномальным родственным причинам или же в силу пьяных прошлых последствий по линии Михеичевых, — все равно теперь это будет его ребенок, не в довесок, а по закону: и юридическому, и Божескому тоже.
Более всего по возвращении домой в Даллас Марик поразился тому, как плохо он себя, оказывается, изучил за пятьдесят два года от собственного рождения. Вернее, за последние тридцать лет, пришедшиеся на брак с Иркой. И удивление это перекрыло то недавнее, перемешанное с гордостью от собственной умелости в выборе верного понтона, безошибочно наведенного им между наружным и внутренним семейными берегами. А удивился на этот раз, поскольку не ожидал, что получившийся постельный перерыв, начавший отсчет второй недели жизни в одиночестве, доставит ему столько реальных неудобств. И действительно, не довелось еще расставаться с женой более чем на дни, не недели даже — на дни всего лишь, так уж случилось. Так же, впрочем, как не приходилось Марку Самуиловичу получить от Ирки хотя бы единожды отказ в смысле интимных притязаний. Причем естественная женская причина, наиболее оправдательная из всех возможных, в расчет неугомонным мостовиком принималась лишь в самые невозможные по здоровью моменты, прочие же разные неудобства при имевшейся к тому необходимости супругам удавалось все же преодолевать. Так что результатов проверки на мужскую устойчивость к моменту возвращения домой Марик иметь не мог и к чему ему в этом смысле готовиться — представление имел весьма слабое.
К концу второй далласской недели, разгребя основные дела по фирме и в университете, он заерзал уже основательно, отложив удивленческий аспект проблемы на потом, и сосредоточился на поиске выхода из непростой ситуации, в которую без всякого злого умысла загнал его неутомимый мужской инстинкт по линии Лурье. Единственно, что совершенно не могло прийти в голову Марку Самуиловичу, — это случайные связи и платное разрешение проблемы в рамках существующей с этой целью индустрии. Не размещались такие варианты и в гипотетике даже, не образовывались мысленно — принципам бывшего офицера запаса инженерно-строительных войск не соответствовали. Невмоготу, однако, стало в середине третьей недели привычно-комфортной, но неожиданно быстро наскучившей жизни в отсутствие жены. Ирке он звонил регулярно, почти через день, интересуясь, что там и как в московских событиях. Ирина подробно рассказывала, иногда просила совета, памятуя о рациональном устройстве Мариковых мозгов, но никогда в разговор их не втискивалась деликатная тема — кто, как и без кого по месту временного проживания обходится. И вообще… Пару раз, правда, Ирина Леонидовна подумала в этом смысле о муже, но несерьезно, зацепив пустую эту тему между делом, воткнув краем в промежуток между другими мыслями, насущными и по-настоящему для нее важными. К тому же приболел отец, Леонид Модестович Заблудовский, — тоже, подумала она тогда, время свое подступило и тоже скоро к закату циферблатом развернется, вместе с папой и мамой. Фабриция Львовна вроде бы ничего еще была, трепыхалась даже по мелочам житейским и, искренне соскучившись по дочке за годы разлуки, чего-то постоянно затевала в смысле вкусно приготовить и с благодарностью в свой адрес совместно употребить. Но она же постепенно и привыкать стала к мысли, что дочь в досягаемой близости теперь и можно ситуацию такую немного оседлать и поупражняться в том числе и на нервной почве. Что тихонько и начала испытывать с помощью пробных, коротких тычков. В общем, чего в голову взять — у Ирины хватало.
Звонить Марк Самуилович стал реже, нежели прежде, когда пошел второй техасский месяц после Москвы. Именно в эти дни стало окончательно невмоготу, и именно тогда же появилась Клэр. Клэр прибило к доктору Лурье саму, без какого-либо с его стороны мужского поступка в нужном направлении. Она просто свалилась на голову из ниоткуда, из солнечного города Майами, что расположен в солнечном штате Флорида, из тамошнего университета. Свалилась, и когда Марик явился в очередной раз на кафедру, то обнаружил ее сидящей за его собственным столом и увлеченно копошащейся в его лекционных материалах.