Дети Ванюхина
Шрифт:
— Мне нужно в душ, — мягко произнесла Клэр. Она поднялась и исчезла в семейной ванной. Там зашумела вода.
— Черт! — прошипел Марик, ненавидя себя за неумение в себе же самом разобраться. — Ну почему все так скверно?
Еле живые после затянувшегося перелета Ирина Леонидовна и Макс подкатили к дому на такси, когда было уже совсем темно. Свет горел в гостиной и наверху, в спальне.
— Не надо звонить, Макс, — предупредила Ирина Леонидовна, пока они перетаскивали вещи к входной двери. — Я сама открою, пусть Марик обалдеет.
Сам Марик успел понять, что в доме посторонние, лишь когда услыхал звук захлопнувшейся входной двери
— Не ждали? — выдохнула она через радостные слезы. — А мы без приглашения с Максом решили нагрянуть. К черту, решили, Нью-Йорк, подождет Нью-Йорк, потом будет Нью-Йорк. А сейчас будет Даллас, правильно? — Она разжала руки, отвела голову немного назад, чтобы получше разглядеть мужа, и, придав голосу игривую интонацию, уточнила вопрос: — Или нас уже не ждут?
Марик тупо молчал, глядя прямо перед собой, никак не реагируя на вопрос и вообще на Ирку. Это было так непохоже на него, что Ирина растерялась и спросила:
— Ты здоров, Марик?
— Не надо туда ходить, Ир, — ответил муж и кивнул головой в направлении спальни, — там сейчас Клэр…
Курс для подготовки к сдаче ТОЭФЛ-теста Максим взял уже через два дня после того, как обустроил свою жизнь в комнате Ивана. Вещей у него с собой было не так много, утром он быстро раскидал их по шкафам и, не завтракая, слинял из дома в город: сам поехал, без провожатых, раздобыв карту и отоварившись долларами в ближайшем банкомате. Кредитная карточка «Мамонта» выдала наличность с безукоризненной точностью.
«Молоток, перец, — подумал он про брата, — не зря на своем месте сидишь, жалко, отец наш не узнает».
Настроение было отличным. Огорчала, правда, вчерашняя история, свидетелем которой он стал. Догадался, что размолвка у «шнурков» Ванькиных вышла, у отца с матерью. Как ни пытались взрослые размазать ситуацию за то время, пока наверху одевалась симпатичная американка и пока спускалась по лестнице, опустив глаза, но успев мельком бросить острый любопытствующий взгляд на Ирину и получив в ответ такой же, Макс просек все капитально. Услышал еще, как она вполголоса произнесла в пустоту, повисшую между нею и Ириной Леонидовной: «I’m so sorry…»
Но дальше он вел себя так, будто ничего не случилось. От ужина отказался, принял душ и сразу завалился спать. Что там было дальше и как, он не знал, потому что, когда на следующий день вернулся из города, где болтался по жаре в течение всего дня, дома была одна только Ирина Леонидовна. Она его накормила и ничего говорить не стала. А он, само собой, — спрашивать. А со следующего дня Макс уже учился на курсах ТОЭФЛ, втиснувшись в международную эмигрантскую группу. Времени терять не хотелось, нужно было успеть поступить в этот сезон, и он забегал туда-сюда: университет сначала, все там выяснил, когда чего надо, сколько стоит, как долго учиться, кем выпускают, каковы профессиональные перспективы. Чувих на факультете оказалось
Так было неделю. А потом диспозиция сменилась: вернувшись вечером, он не обнаружил Ирины Леонидовны, но зато дома был Марк Самуилович. Тот вежливо с Максом поздоровался и протянул письмо от жены. Макс поднялся к себе и прочитал:
«Дорогой Максим, надеюсь, ты меня извинишь за такой неожиданный с моей стороны поступок. Дела семейные складываются так, что у меня не получается пробыть в Америке, сколько я прежде планировала. Мои родители плохи, и сердце неспокойно из-за маленькой Ниночки. Кроме того, кажется, снова в семье Айвана будет прибавление, но пока это секрет, ладно? Ну и другое всякое. Мы договорились с М. С., что он сделает все необходимое для твоего комфортного пребывания у нас, и ты успешно сдашь экзамены. Отъезд мой получился внезапным еще и из-за случайно возникшего билета, так что извини, что не смогла с тобой проститься. Буду звонить из Москвы. Целую, мой мальчик, и еще раз прости. Ир. Л. Лу…»
ТОЭФЛ Макс сдал с первого захода и вместе с привезенным из Москвы портфолио и переведенным московским аттестатом успел сдать результаты теста в университетский адмишн. Повезло еще и кроме этого — конкурс в этом году не был таким уж большим, всего четырнадцать человек на место, а это с гарантией означало, что персональный Максов шанс — сто из ста. Так и вышло — взяли с песней и поразились серьезности работ обаятельного русского юноши: никто из преподавателей не мог упомнить такого сочетания качества работ с возрастом абитуриента, по крайней мере, за последние лет двадцать.
Этой же осенью, вернее, даже зимой, ближе к рождественским каникулам, Макс познакомился у себя в А&М юниверсити с очередной девчонкой. Девчонка по сравнению со всеми предыдущими, здешними и тамошними, оказалась и поумней, и поинтересней, хотя внешне особенно не выделялась. Собственно, не он с ней, а, скорее, она с ним познакомилась на общей лекции по психологии творчества — забрела туда, учась на международном бизнесе. Девочка эта подсела к нему, легонько толкнула в бок локтем и задала нахально-утвердительный вопрос:
— Ты не Айван. Да?
— Да, — ответил он, не зная, чему больше удивляться: тому, что не узнали в нем брата, или же, наоборот, что могли признать его за другого, — я не Айван. Я Макс Ванюхин, его брат.
Девчонка улыбнулась и перешла на вполне сносный русский:
— Я знаю уже. — Она была черненькая, худая, с тонким носом чуть с горбинкой, как у прославленной балетной примы, и веселыми глазами. Она все еще продолжала улыбаться, но не игриво, а очень как-то правильно, по-хорошему. И тут до Макса дошло, что так улыбаются родные люди только или те, которые рано или поздно такими становятся. А девчонка добавила: — Я Лариса. Лариса Циммерман. Я Айвана хорошо помню, мой папа его очень дружил.