Детонатор

Тамоников Александр

— Тащи свои сосиськи, — передразнил Молчанов. — А гарнир какой?

— Макароны, лапша, картофельное пюре.

Шурша колготками, официантка переступила с каблука на каблук и уставилась в потолок. «О господи, как же вы мне осточертели!» — так называлось это застывшее изваяние.

— Ему, — показал Молчанов на Караваева, — сосиски с лапшой, мне с пюре. И чтобы соуса побольше.

— Только водки не по сто, а по сто пятьдесят, — с некоторым удивлением услышал свой голос Караваев.

Кажется, он все-таки подкрепился: во всяком случае, стоящая перед ним тарелка

опустела. Зато пластмассовый стаканчик каким-то чудесным образом все наполнялся и наполнялся, хотя водку вроде бы больше не заказывали. Такая рассеянность объяснялась тем, что внимание Караваева было всецело поглощено рассуждениями Молчанова, предлагавшего провернуть какую-то аферу с запчастями, вроде бы прибыльную, но очень уж сложную для восприятия.

— Все это необходимо как следует обмозговать, — произнес он, выговаривая каждый слог с той отчетливостью, которая никогда не давалась ему на трезвую голову.

— Обмозговывай, — милостиво разрешил Молчанов. — Может, еще порцию?

Караваев заглянул в стакан:

— У меня налито.

— Я про закусь.

— Ну ее. Лапша эта дурацкая… Сколько ее мне за последние годы на уши понавешали, знал бы кто. Обрыдло.

— Тогда как насчет сосисок? — ухмыльнулся Молчанов, отыскивая взглядом официантку.

— Я — пас, — помотал головой Караваев. — Не буду сосисок. Не ж-желаю!

— Э, брат, да ты жужжать начинаешь! Ступай-ка домой.

— Я трезв как стеклышко.

— Бутылочное.

— Обиж-жаешь, — погрозил пальцем Караваев. — Я как огурчик. Мы с тобой о чем говорили?

Запутавшись в мыслях, Караваев умолк. Молчанов призадумался, выпил и, дождавшись, когда огненная жидкость проскользнет в пищевод, сказал:

— Эк тебя развезло, друг ситный. Пора в путь-дорогу.

Придя в себя уже на значительном удалении от стола, Караваев принялся энергично вырываться из объятий Молчанова:

— Эй, в чем дело? Я сам!

— Сам, сам, — поддакивал Молчанов.

Что-то грюкнуло.

— Осторожнее, мужчины, — заверещала официантка. — Если каждый начнет посуду бить, то на всех не напасешься.

— Я заплачу, — важно произнес Караваев, обращаясь не столько к официантке, сколько к плакату с изображением чем-то похожей на нее, но сильно загорелой, намасленной и полураздетой девицы под пальмовой ветвью. — Сколько с нас причитается?

— Уже уплачено, — сказал Молчанов, подталкивая его к выходу.

— Кем уплачено?

— Тобой, тобой, кем же…

— Это хорошо, — перестал упираться Караваев.

И напрасно. Ничего хорошего впереди его не ожидало.

Вернувшись домой, что называется, на бровях («на рогах», как выразилась жена), он попытался притвориться сначала абсолютно трезвым, потом — слегка выпившим и, наконец, был постыдно выпровожен в спальню, где и проспал весь праздник. Праздник прошел без него, а утром наступили будни. Дети куксились и воротили носы, жена хранила грозное молчание, а когда Караваев попытался обнять ее, заехала ему локтем в солнечное сплетение, а потом закатила такой скандал, что мало не показалось. Оставленный без завтрака, он был вынужден перекусить вокзальными

беляшами, и теперь во рту отдавало тухлятиной, а в желудке бурлило, как в чане с брагой.

Выставив локоть из окна автобуса, Караваев ждал, когда истекут две минуты до отправления и можно будет занять себя делом, вместо того чтобы тупо торчать на месте, переваривая беляши и обещание жены найти себе другого. Виски ломило. Глаза пекло. Насчет перегара Караваев не тревожился, поскольку со времени пьянки минуло больше двенадцати часов, однако красные, как у кролика, глаза могли выдать его, поэтому-то он и напялил темные очки, которые обычно терпеть не мог.

Это не помешало ему хорошенько рассмотреть пассажиров, собравшихся в салоне «пазика».

В Ново-Матвеевск собрались ехать две старухи, один старик, девять женщин разного возраста, пять мужчин и четверо разнополых подростков, громко изъясняющихся на своей тарабарщине и хохочущих так громко, что хотелось взять поочередно каждого за ухо, подвести к двери и вышибить из автобуса пинком под зад. Три женщины из девяти ехали с детьми школьного возраста. С ребенком был и один мужчина. Именно он подал недовольный голос:

— Эй, водитель! Сколько можно стоять? Мы отправляемся или нет?

Караваев даже обрадовался, что этот тип в дурацкой попугаистой рубахе открыл рот.

— Не нравится, иди пешком, — парировал он и стал ждать дальнейших действий вздорного пассажира.

Хорошо бы тот взял и обматерил Караваева. Это было бы то, что надо.

Но мужчина предпочел заткнуться, и минуту спустя пришлось включать зажигание, давая понять, что автобус вот-вот тронется. Получилось так, как будто Караваев подчинился чужой воле. Это разозлило его настолько, что он слишком резко выжал сцепление, и двигатель заглох.

— Приехали! — сострил кто-то из подростков, и салон наполнило жизнерадостное ржание юнцов, понятия не имеющих, что такое похмелье и каково это быть женатым.

Чувствуя, как затылок наливается тяжелым свинцом, а лицо — обжигающим жаром, Караваев повторил попытку. Разумеется, двигатель снова не завелся.

— Дядя шофер ездить не умеет, — громко прокомментировал сын пижона в попугаистой рубашке.

— Просто у дяди шофера много свободного времени, — пояснил ему отец, сделав это так громко, чтобы слышно было всем. — Он никуда не спешит.

Караваев обернулся. Что-то приключилось с его восприятием мира. То ли от гнева, то ли по какой-то другой причине его слух, зрение и чувства троекратно, а может, и десятикратно обострились. Время, казалось, замедлило свой бег, секунды растянулись, собственный пульс сделался громким и резонирующим, как удары барабана: бум… бум… бум…

Караваев увидел, что на рубашке разговорчивого мужчины изображены вовсе даже не попугаи, а ярко разрисованные континенты. Он разглядел каждую щетинку на его лице, определил издали, что глаза у мужчины карие с прозеленью, что волосы на лбу у него начали редеть, а волосы под носом и на подбородке растут слишком редко, чтобы их обладатель мог надеяться отрастить полноценные усы или бороду.