Детонатор

Тамоников Александр

— Не раздражает? — поинтересовался Кузьмин, показывая вилкой на пирамиду.

— У меня нет времени пялиться в окно, — заявил отец.

Утверждение звучало в устах пенсионера более чем забавно, но Кузьмин не улыбнулся.

— А меня раздражает, — сказал он. — Бесит.

— Ты предпочел бы видеть за окном кумачовые плакаты с изречением коммунистических вождей? — осведомился отец, вступивший в партию то ли в восемнадцать, то ли в девятнадцать лет.

— Ваш дом. — Кузьмин обвел взглядом стены. — Его при Брежневе строили.

Во времена большевицкого тоталитаризма, так?

— Сейчас гораздо лучше строят, — заметила мать. — Подложить картошечки? Салатика подрезать?

— Что строят? — спросил Кузьмин. — Элитное жилье? Банки? Кегельбаны?

— Не вижу в этом ничего плохого, — сказал отец. — Лично я не имею ничего против элитного жилья.

— Он хочет сказать, что наше поколение ютилось в жалких конурах, — пояснила мать.

— Площадью шестьдесят пять квадратных метров, — сказал Кузьмин. — А знаете, сколько сейчас один метр жилья стоит? А помните, как вы радовались, когда получили квартиру? Гостей принимали, родственников подселяли, и ничего, не жаловались. «В тесноте, да не в обиде» — вот как вы говорили.

— Мир меняется, правда, Ваня? — высказалась мать, разливая компот. — Так уж он устроен.

— До сих пор он менялся не в лучшую сторону, этот мир, — сказал Кузьмин. — Его закатывали под асфальт, застраивали ночными клубами и выкладывали фигурной плиткой. — Он отодвинул поставленную матерью чашку. — Но сегодня я вижу, как вся эта мишура разваливается. Россия обретает прежнее величие, она набирает силу…

— Значит, — поспешил вставить отец, — без тебя прекрасно обойдется.

— Не обойдется, папа! Наоборот, именно в этот момент на нас готовы наброситься враги — наброситься со всех сторон, стаей. Не допустить этого — мой долг.

Чувствуя, что он завладел вниманием родителей, распаляясь все сильнее, Кузьмин заговорил громче, увереннее, рассудительнее. Он рассуждал о России, поднимающейся с колен, о том великом будущем, которое ожидает россиян, об их богоизбранности и особом пути, и ему уже казалось, что вот, наконец, он достучался до родительских сердец, и теперь, пробудившись от обывательской спячки, они поймут, что он не может сменить погоны майора спецназа на кредитные карточки риелтора Шишкина, когда услышал:

— Все это хорошо, но идеи на хлеб вместо масла не намажешь.

Это произнес отец, а мать, в знак согласия кивая, высказалась в том духе, что, наверное, если бы их сын меньше рассуждал о величии России, а больше думал о благосостоянии собственной семьи, то и жена с дочкой от него не ушли бы, и сам он добился бы куда большего в жизни.

И затеялся нудный, пустой разговор, в ходе которого Кузьмин тщетно пытался переубедить родителей, а они, словно не слыша его, гнули свое, и так незаметно прошло время — прошло впустую, вылетело в трубу, кошке под хвост.

Теперь, торопясь к своим бойцам, Кузьмин с тщательно скрываемым от себя самого умилением думал, что

наконец-то он снова среди своих, вместе с людьми, которым объяснять ничего не надо, которых агитировать не надо, потому что они, как и он, являются настоящими патриотами, готовыми умереть за свою великую Родину.

— Товарищи офицеры! — скомандовал Захаров, когда майор оказался в нескольких шагах от своего отряда.

— Товарищи офицеры, — махнул рукой Кузьмин.

Ему не хотелось видеть этих ребят стоящими перед ним навытяжку. Сейчас они были для него не просто подчиненными, а боевыми товарищами.

Из-за опоздания инструктаж пришлось проводить в воздухе, под рев и посвист вертолетных двигателей. Бойцы сгрудились возле своего командира, чтобы он мог не так сильно напрягать голосовые связки.

— В общем и целом, обстановка следующая, — заговорил Кузьмин, глядя в устремленные на него глаза. — Есть террористическая группа, организованная, как я понимаю, по националистическому признаку. Украинцы, поляки, прибалты…

— Без кавказцев обошлись? — удивился Мухин.

— Ты исторический момент не просекаешь, Муха, — сказал ему Захаров. — Кавказ давно наш.

— Совершенно верно, — согласился Кузьмин. — Но я все же попросил бы не отвлекаться на посторонние темы, товарищи. Тема у нас сейчас одна.

— Понятно… Понимаем… — загудели, закивали бойцы, усаживаясь поудобнее.

Оружие, каски и бронежилеты они пока что сложили в стороне, так что вполне могли сойти за рыбаков или охотников. Правда, общее выражение их лиц было слишком серьезным. И в глазах угадывалось нечто такое, что сразу становилось ясно: если речь и идет об охоте, то об особой, смертельно опасной и очень важной.

— Итак, — продолжал Кузьмин, — мы имеем семерых террористов, укрепившихся в заброшенном пионерском лагере в лесу…

— Великолепная семерка! — брякнул Соболев.

Все укоризненно посмотрели на него, а сидящий рядом Дроздов еще и подзатыльником наградил.

— В семерку входит одна женщина, — сказал Кузьмин. — Это некая Марцела Груда, довольно привлекательная молодая особа. Просьба на ее чары не реагировать, никаких скидок на женский пол не делать. — Он помолчал, давая присутствующим время запомнить услышанное. — Эта особа принимала участие в похищении детей из волгоградской школы, помните?

— Помним, — ответил за всех старший лейтенант Лазарев, и лицо его закаменело, будто высеченное из гранита.

Тогда в Волгограде объявили трехдневный траур, поддержанный всей страной. Нелюди, похитившие детей, сперва назначили за них огромный выкуп, а потом, заподозрив, что скоро будут вычислены и уничтожены на месте, обратились в бегство. Но, прежде чем сбежать, они отравили газом всех пятерых похищенных детишек, двух мальчиков и трех девочек.

— Это правильно, что помните, — произнес Кузьмин. — Такое забывать нельзя.