Детство Маврика
Шрифт:
Мельница и луг - это еще что... Герасима Петровича беспокоили дикие утки, гнездившиеся в камышах тихомировского пруда. Он внушал непонятливому пасынку:
– И утята теперь тоже наши. Они хотя и дикие, а вывелись на моем... на нашем, - поправился он, - пруду. И так жаль, что из-за распроклятой войны осенью я их не сумею подстрелить и они улетят... А то и хуже. Забредет сюда кто-то чужой и перестреляет наших уток...
Маврик молчит и думает, что на свете нет силы, которая может расколдовать людей, которые стали мышами.
В этом возрасте Маврик предпочитал делиться своими мыслями
Это неизвестное Верхотурье, куда они поедут неизвестно зачем - не то на богомолье в монастырь, не то полюбоваться красотами старого города и Урала, - занимало воображение Маврика.
В самом деле, скорей бы уж уехать в это Верхотурье, за Уральский хребет, в Азию, чтобы не видеть, что делается здесь, и не осуждать...
Пермь - узел речных и железнодорожных путей. Здесь перевал грузов, прибывших из горнозаводского Урала, Сибири, Монголии, Кореи, Китая. Здесь перегруз товаров, прибывших с Волги, Нижней и Верхней Камы, отправляемых в Азию.
Прежде Маврику казалось, что Азия где-то там, далеко, а она, оказывается, совсем рядом. Несколько часов езды на поезде, и ты в Азии. Пермская губерния - европейско-азиатская. Об этом он знает из учебника географии. Но учебник - одно. Это карта. А увидеть своими глазами, ступить на землю Азии своими ногами - это совсем другое.
По приезде в Пермь Екатерина Матвеевна хотела побывать с племянником в памятных местах. Но поезд отходит через два часа, а следующий пойдет только завтра. Посоветовавшись, они решили побывать в городе на обратном пути.
Билеты куплены. На станции Гороблагодатская у них будет пересадка на Верхотурье. А теперь остается более часа, и можно сходить хотя бы в Козий загон, купить по старой памяти маленький пятикопеечный фунтик жареного миндаля, вафлю трубочкой, хотя это теперь и не так интересно. Куда интереснее, где давным-давно и совсем недавно два маленьких мальчика Ильюша и Маврик - играли в козла и загонщика. Жива ли та скамейка, где сидела и любовалась ими тетя Катя?
Знакомые и родные места во все годы жизни зовут к себе человека. Какая-то мелочь, деталь, скамья, калитка, камень или что-то самое неожиданное вдруг возвращает в прошлое, и оно, переживаясь, воскресает хотя бы на минуту.
Подымаясь в гору от вокзала Пермь-1, Маврикий Толлин на исходе своих тринадцати лет шел довольно солидно под руку со своей теткой, разглядывая встречных, среди которых так много попадалось прапорщиков. Этот первый офицерский чин военного времени давался всякому, кто был способен окончить краткосрочную школу прапорщиков, и теперь их, щеголявших золотыми погонами с одной звездочкой, встречалось чуть ли не более, чем безруких, безногих калек в солдатских шинелях.
По булыжной мостовой громыхали ломовые телеги, проносились извозчичьи лошади, развозя все тех же прапорщиков, катили за собой и перед собой легкие двуколки доставщики мелкой клади, гарцевали
– Куда ты? Что с тобой?
– послышался позади него теткин голос.
А он уже у конька. На его лбу те же самые звездочки. Тот же цвет грустных глаз и те же длинные белые ресницы.
– Арлекин! Неужели это ты, Арлекин? Как ты исхудал! Какие печальные у тебя глаза.
Удивляя прохожих, возниц и старика в белом фартуке, который шел рядом с синей тележкой и в руках которого были вожжи, опрятный гимназист в белой фуражке и в белой рубашке обнимает посреди мостовой маленькую лошадку, а лошадка, будто узнав его, тоненько, радостно ржет, помахивает хвостом и обмазывает слюной хорошую чистую рубашку с форменными пуговицами.
– Что случилось, Мавруша?
– спрашивает Екатерина Матвеевна, с трудом перейдя дорогу.
Маврик мог сказать всего лишь:
– Это Арлекин... На нем я катался в детстве... Почему же ты такой несчастный, заброшенный конь?
– спросил он коня, задавая тем самым этот вопрос старику в белом фартуке.
– Так ведь уж старый он, господин молодой человек, - тихо ответил старик.
– Когда я купил его, ему уже было порядочно годков.
Хотелось выяснить все, узнать больше, и старика попросили съехать с проезжей части ближе к тротуару.
– Пожалуйста, пожалуйста, - попросила Екатерина Матвеевна старика, расскажите все о вашей лошадке.
Рассказ был недолог. В год отъезда Маврика из Перми старик, продающий вразвоз пареные груши, устал катать свою тележку и купил Арлекина, которого он теперь называет "Сермяжкой" и развозит по улицам Перми садовые парены дули, груши и грушевый квас.
– И ежли угодно испробовать, милости прошу, для знакомства.
Старик нацедил из бочонка, заткнутого деревянной затычкой, в кружечку грушевого кваса. Маврик выпил и поблагодарил. А серенький Арлекин, ставший теперь Сермяжкой, стоял понуря голову, не замечая, как с его отвисшей нижней губы стекала тоненькая струечка слюны.
Разговаривать со стариком далее было трудно. Маврик подал ему рубль и попросил купить Арлекину сахару.
– Он очень тогда любил сахар...
– Так кто не любит его, - сказал старик, пряча рубль за пазуху в холщовый кисет, висевший на том же засаленном гайтане, что и медный старообрядческий нательный крест.
– Но-но!
– дернув вожжами, понукнул Арлекина старик.
Конь понуро тронулся.
Маврик отвернулся. Ему было тягостно смотреть на уходившего маленького конька, который вызывал множество сравнений, и каждое из них оказывалось печальным.