Детство Маврика
Шрифт:
И в самом деле, как доказывал он товарищам в Перми и Екатеринбурге, всякая, даже маленькая типография должна иметь, кроме шрифтовых ящиков-касс, печатную машину. Пусть самую небольшую, но все равно листовок, это тюк бумаги, который нужно внести, а затем вынести, что всегда нелегко.
Подпольную литературу трудно перебрасывать на далекие расстояния. Это связано с риском и жертвами. Другое дело, если вся "типография" может быть спрятана в голенище сапога, в переплете книжки, за подкладкой дамской сумочки и где угодно, вплоть до пирога, в который ее можно запечь.
Киршбаум доказывал, что листовки должны
И никто даже отдаленно не мог заподозрить, что богатеющий Киршбаум поставляет сотни стереотипов революционных листовок в города страны. Все жили своими радостями и горестями. У всякого достаточно собственных забот.
Невеселой была эта зима в зашеинском доме. К елке готовились сдержанно. День ото дня хуже и хуже чувствовала себя бабушка Екатерина Семеновна Зашеина. Маврик подолгу просиживал возле ее постели.
На последней неделе перед рождеством, когда Терентий Николаевич привез и поставил в снег за окном большую пушистую пихту и бабушке стало гораздо лучше, она, усадив Маврика рядом с собой на низенькой кровати, доверительно и спокойно сказала:
– Пора уж, Маврушенька, мне к дедушке собираться.
– Почему же пора, бабушка?
– спросил Маврик.
– Тебе еще только семьдесят девять лет. И ты обещала пожить с нами еще четыре года, до дедушкиных до восьмидесяти трех годов.
– Так-то оно так, голубок, да не получается. К себе дедушка требует. Сегодня опять во сне приходил. Исхудалый такой, в неглаженой рубахе и ласковехонько так сказал: "Стосковался я, Катенька, без тебя, давай начинай подсобирываться".
– А ты что сказала ему, бабушка?
– А что я? За всю жизнь твоему дедушке поперечного слова не говаривала и тут не сказала. "Только, говорю, до весны-то уж не так долго ждать, Матвей. И Терентию, говорю, на Мертвой горе талую землю легче копать... А меня, говорю, по теплой поре больше народа проводит..."
– А он что, бабушка?
– А что он? Он как и ты... Что в голову войдет - вынь да положь. Не отступится. На хорошем у нас месте старая баня стояла, а ему вступило в голову передвигать ее... Я и пять перечесть не успела, а баня пошла-поехала на новое место. А зачем, спрашивается, ей на новом месте быть? Аршином дальше, аршином ближе - не все ли равно? Характер... Или жду-пожду твоего дедушку чай пить. Самовар на столе, шаньги горячие стынут, а деда нет. Потом является. Весь в глине, в песке. "Где, спрашиваю, ты, Матвей, в каком болоте себя увозил?" А он довольный такой, радостный: "Я Катенька, до свету встал, новый колодец начал рыть". "Зачем, говорю, Матвей, нам новый колодец? Этот-то, говорю, чем плох?" А он мне: "Вкуснее воду ищу". И вся недолга. Что вступит в голову твоему дедушке, - повторяет старушка, - колом не выбьешь.
–
– Хорошо ли, плохо ли, только ты таким же расти. Пять колодцев вырыл твой дедушка, а хорошую, вкусную воду нашел. И ты ищи ее. Не останавливайся, - наставляет Екатерина Семеновна внука и гладит своей сморщенной, исхудалой рукой.
Маврик не может согласиться с требованиями дедушки, ему хочется внушить бабушке, чтоб она отложила свой уход, искренне веря, что это зависит только от нее. И он убеждает:
– Ну право же, бабушка, ну чего же хорошего сидеть с дедушкой на облачке? Насидишься еще. Разве хуже тебе пить чай с горячими талабанками, рассказывать сказки, ходить к обедне? Тетя Катя купила двух уток, большого гуся и будет к рождеству запекать окорок. Знаешь, какие будут вкусные корочки...
– Да как не знать, Маврушенька... Только отъела уж я их. Три зуба осталось. И главное, рубаха там у него неглаженая...
– Ну неужели же, бабушка, надо умирать ради рубахи?
– не соглашается внук.
– Неужели там ему некому ее выгладить? Сколько там хороших знакомых, мильвенских покойников...
– Не в одной рубахе дело, Маврушенька. Рубаха что? Зовет он. Зовет меня...
Долго разговаривает Маврик со своей бабушкой, прося ее не покидать их, потому что тогда совсем пусто будет в доме.
Говорят они серьезно, рассудительно, будто речь идет не о конце жизни, не об уходе навсегда, а о поездке в Пермь или в другой город и будто эту поездку можно было отменить или перенести.
Тем не менее бабушка соглашается подождать до весны. Ей значительно лучше.
Довольный своей победой Маврик возвращается к елочным игрушкам, клейке цепей, золочению орехов. Завтра елка будет внесена и установлена посредине большой комнаты. Через час она отойдет после мороза, согреется, и ее можно будет начать украшать. Три друга ждут этого завтра, которое называется сочельником. Но сочельник наступил не таким, как его представляли Маврик, Санчик, Иля. Дедушка Матвей Романович оказался настойчивее своего внука.
В сочельник вечером бабушку соборовали при стечении всей родни. Горели свечи. Соборовал отец Петр, самый уважаемый священник в Мильве.
Бабушка сидела на кровати со свечой в руках, в длинном белом, похожем на саван платье. Она уже была готова отойти.
– У мамочки начали чернеть ноги, - предупредила сестру Екатерина Матвеевна.
– Не уходи, Люба.
После соборования остались только свои да Марфенька-дурочка. Все тихо расселись в большой комнате, где у стенки стояла новая крашеная крестовина для елки.
– Ну вот, - сказала Екатерина Семеновна, - посидим перед дорогой. С сухими глазами простимся. Слушайся папочку, - обратилась она к Маврику, слушайся, как родного отца. А вы, Герасим Петрович, - перевела она взгляд на Непрелова, - не отличайте детей. Не дайте моим и дедовским косточкам почернеть против вас.
Герасим Петрович наклонил голову и тихо пообещал:
– Не дам, Екатерина Семеновна. Обещаю при всех.
– Ну и бог благословит тебя за это, Герасим Петрович. А ты, Катенька, - обратилась Екатерина Семеновна к дочери, - за дом не держись. Зачем он тебе одной? Стены - не память. Бревна, они есть бревна. Дерево. Но и кому нипопадя тоже не продавай. Чтобы мне ли, Матвею ли Романовичу в день своего ангела не совестно было в этом дому побывать.