Дева гор
Шрифт:
Вдруг лик солнца заслонили тучи, небо почернело, и яростная вспышка молнии разорвала его в клочья, сопровождаемая гневным раскатом грома. Больно ударил в уши крик — пронзительный крик невесть откуда взявшейся белой птицы. Чужаки сбились в кучу, а когда очередная вспышка молнии вновь вспорола мрак, и гром грянул с удвоенной силой, они, как поджавшие хвосты переярки, попятились и побежали прочь.
Держа голову Йару на коленях, сидела Эйки на земле. Ливень смыл с мертвого лица кровь и грязь, но оно по-прежнему хранило удивленное выражение. Разбитые губы будто спрашивали: за что?
За что? Нэкэ, отец,
Волк шагнул к ней, протянул руку — на широкой ладони блеснули раскинутые крылья морской птицы.
Молча взяла Эйки свой амулет. Этих крыльев коснулся чужак. Память о матери осквернена… Пусть не его клинок нанес Йару гибельный удар, но он тоже пришел из-за моря на парусах смерти. Опустила глаза, не желая глядеть на него, а он не уходил. Сказал что-то — будто камешки во рту перекатывал — и показал рукой в сторону, где скрылись его соплеменники, потом — на доспехи с оружием. Ну, конечно… Они вернутся за ними.
Надо было уходить. Но Йару тяжелый, одна она его не утащит. К тому же убитого не примут Пещеры предков — тело его должно быть предано матери-земле, и лишь мужчина может отверзнуть ее лоно. А в Дэкире сделать это некому, остались старики да мальчишки… В голове мелькнула мысль, от которой она в первое мгновение пришла в ужас: позволить отродью племени убийц дотронуться до несчастного Йару? Душа, не успевшая отлететь далеко, может испугаться…
Но выбора не было. Волк чужак, но он мужчина. Мужчина, могущий отверзнуть земное лоно. И все же решиться было трудно, пока он не подошел к распростертому на земле мертвому псу — поднял голову к небу, и Эйки услышала леденящий сердце вой — так выл Одноглазый, почуяв гибель хозяина. Теперь этот вой провожал его самого. Волк распознал волчью кровь. Затем наломал в придорожных кустах веток и забросал его. Укрыл мертвого от живых…
Сомнений не осталось. Как только он обернулся, показала на Йару: «Помоги». Волк взвалил тяжелое тело на плечи, и Эйки скользнула вперед, показывая ему путь.
В выморочной тишине шли они по покинутому селению. Пустые дома смотрели слепыми глазницами окон, настежь распахнутые в спешке двери — как безвольно открытые рты покойников… При виде отцовского дома и старого нулура над ним вспыхнуло воспоминание о взлетающей в небо корзине, и Эйки явственно услышала давно забытый смех — смех матери и увидела счастливые глаза отца… Дрова, что он нарубил перед уходом, так и лежали горкой у стены. Бросилась в глаза привязанная к нулуру веревка Одноглазого…
Двигаясь, как лунатик, переступила она через порог. Тьма и мрак. В потухшем очаге — мертвая зола, и душа ее — как этот погасший очаг. Стук крышки сундука о стену в гнетущей тишине был слишком громким. Достав старую, латаную-перелатаную рубаху отца, Эйки уткнулась в нее лицом. Все, что осталось от него. Где, в каких краях скитается
В памяти всплыли слова заупокойной молитвы, что читали старухи над Нэкэ: «Смываю с тебя все земные заботы и беды… Смываю с тебя память о прошлом…» Для последнего обряда нужны бурдюки — набрать по дороге воды; горшок с широким горлом, в котором надо будет растворить сначала соль, потом растолченный сладкий корень. И заступ, чтобы вырыть могилу. Из хлебного ларя она выгребла все лепешки. Есть не хотелось, но ведь был еще Волк — наверняка он проголодается, пока выроет яму…
Мешок получился довольно тяжелым. Тем лучше. Тяжелых мыслей будет меньше.
Пройти им пришлось порядочно: близко от деревни хоронить нельзя — мертвым не следует быть рядом с живыми, но и далеко с такой ношей не уйдешь… А солнце после грозы припекало вовсю. Едва Эйки остановилась, Волк, весь взмокший, с видимым облегчением опустил свою ношу на землю. Переведя дыхание, отошел на несколько шагов, снял ремень с висевшим на нем в ножнах коротким мечом и пристегнутым с другой стороны шлемом, но освободиться от доспехов было не так-то просто. Он нерешительно посмотрел на нее. Эйки взялась руками за застежку, мгновенно почувствовав жар молодого разгоряченного тела. Словно боясь обжечься, расстегнула ремешок… второй… третий… Он стоял, затаив дыхание, лишь ноздри его чутко подрагивали.
Все время, что Эйки искала место для могилы, Волк, лежа в траве, следил за каждым ее движением. Взгляд — как у коршуна, что высматривает добычу, паря в поднебесье. Вернее, уже высмотрел и сейчас прянет камнем вниз, выпустив острые когти… Резко обернувшись, пронзила его ответным взглядом и ощутила свирепую радость, когда Волк отвернулся — впрочем, ненадолго: через какое-то время он опять смотрел на нее. А в Дэкире люди всегда старались отвести взгляд от ведьминого отродья. И волки кинулись прочь, побросав оружие. Но в этих глазах не было страха…
Найдя место, Эйки показала: тут. Волк подошел, и ее вновь обдало жаром. Отвернувшись, сунула ему заступ, а он, отмерив три шага, наметил место будущей ямы, затем поднял голову к небу и, что-то беззвучно прошептав, ступил за очерченную им самим границу мира живых и мира мертвых, Эйки же, взяв бурдюки, направилась к роднику, который журчал, укрытый за гибкими стволами молодых деревьев, не ведая о людских напастях и бедах.
Забыться бы здесь сном… Заснуть и не проснуться. Но она отогнала от себя эти мысли. Надо набрать воды, чтобы провести обряд. И напоить Волка.
Вернувшись, Эйки увидела, что он успел углубиться в землю, хотя ему приходилось нелегко: пот заливал багровое от натуги лицо, маслянисто блестел на широкой груди. Она поспешила к нему. Подожди немного, Йару. Живому вода нужнее…
Придерживая бурдюк, кивнула: пей отсюда, и он жадно припал к нему, как ягненок к материнскому вымени. Мокрые завитки на затылке — как ягнячья шерстка… Утолив жажду, показал рукой, чтобы она вылила на него остатки. Струйки прозрачной родниковой воды побежали по загорелому телу, и он, отфыркиваясь, тряхнул головой, улыбнулся благодарно, но, не дождавшись ответной улыбки, нахмурился и вернулся к работе, вонзив заступ в неподатливую каменистую почву, а она вернулась к Йару.