Дева гор
Шрифт:
— Закончим обряд. Пусть кто-нибудь один сбегает…
В одиночку никто идти не хотел, после долгих препирательств выбрали двух вестниц, а остальные двинулись дальше, с утроенным усердием размахивая дымящимися пучками. Лишь обойдя мадан полностью, они остановились, чтобы перевести дух.
У внутренних ворот белели во тьме одеяния старших жриц — взглянув на руку Дили, они сдержанно пожелали им впредь при совершении очистительных обрядов о посторонних вещах не разговаривать и удалились.
Дили смотрела на Эйки с ужасом:
— А вдруг они меня в колодец упрячут?
— Не
Дили молча посмотрела на нее и больше за весь вечер не произнесла ни слова.
После Йалнана Эйки — единственную из всех — вызвала настоятельница. Очутившись во второй раз в ее покоях, она снова почувствовала себя напуганной девочкой: тут ничего не изменилось, словно время за этими стенами текло по-другому. Глаза настоятельницы, своей глубиной и синевой напоминавшие и небо, и море, были все так же прекрасны, и проникающий в самую душу голос звучал так же завораживающе:
— С тобой мы не ошиблись в выборе. Наставница хорошо о тебе отзывается. Лучше, чем о других.
У Эйки пересохло в горле:
— Матушка… Моя душа зовет меня обратно… — И, склонившись перед настоятельницей в поклоне, услышала:
— Подойди…
Не поднимая головы, подошла, почувствовав легкое прикосновение прохладной ладони, затем раздалось негромкое:
— Ступай…
Эйки еще раз поклонилась и выскользнула за дверь. Сердце колотилось где-то в горле, чтобы унять его, она остановилась, и тут, как много лет назад, перед ней возникла фигурка в белом. Дили…
Прощаться они пошли к «колодцу», нагонявшему на учениц такой ужас, а на прислужниц — столь мрачные воспоминания, что по доброй воле к нему никто и близко не подходил. Тихо звенели колокольчики в ветвях нулуров и так же тихо всхлипывала Дили.
Эйки обняла ее:
— Теперь тебе не надо ничего придумывать в Ночь плача. Представишь меня, припорошенную пылью, с дорожным посохом в руках.
Дили зарыдала в голос:
— Мы никогда, никогда не увидимся больше!
Эйки погладила ее по плечу:
— Я приду проведать тебя.
— Как же, придешь ты.
— А кто мне запретит совершить паломничество?
— Тьфу! Паломничество! Будешь тут у ворот поклоны бить… Весь мадан сбежится поглядеть…
— Ну и пусть.
— Не заговаривай мне зубы. Не придешь ты.
— Почему?
— Почему-почему. Тебя муж не отпустит.
— Какой муж?
— Такой!
— Сама же говорила, что нас замуж никто не возьмет.
— Тебя-то? Тебя возьмут.
— И даже смерти не убоятся?
Дили перестала плакать:
— Тот, кто полюбит тебя, смерти не испугается.
5
Эйки покидала обитель с вереницей возов, доставивших праздничные дары. Из вещей у нее был небольшой узелок, где лежали подарки — рубашка для отца, платок для Нэкэ, несколько шарфов-улбунов да лепешки в дорогу. Взгляды правивших возами мужчин то и дело будто невзначай задерживались на ней, и она, выросшая за стенами мадана, не знала, куда деваться от смущения. Хорошо, возница ее оказался человеком немногословным, лишь в начале
— Откуда будешь?
— Из Дэкира, батюшка.
Он с сомнением оглядел ее:
— Не похожа ты на дагнабцев…
И, помолчав, добавил:
— Дом-то свой, поди, позабыла…
— Не забыла.
— К кому едешь?
— К отцу.
Больше они не разговаривали, но Эйки была благодарна ему за это молчание и за то, что он, не произнося ни слова, осаживал на привалах даже самых шумных погонщиков, явно неспроста оказывавшихся возле нее.
Прощаясь, Эйки протянула ему один из улбунов. Темные натруженные руки бережно приняли дар: прижав священный шарф ко лбу, возница свернул его и спрятал за пазуху:
— Милость Белоликой с тобой…
Как только обоз скрылся из виду, Эйки развязала узелок, вынула одну из лепешек и положила на землю, а сама бросилась следом, раскинув руки и вбирая ноздрями запах молодой травы — живой, а не высушенной и истолченной в пыль. Вдруг пальцы почувствовали влагу. Глянув, Эйки обомлела, увидев прошлогодние ягоды. Перезимовавшие под снегом, они лопнули от ее прикосновения, — ягоды, выросшие из крови Златокудрого. Не к добру… Замерла, замолкла только что певшая душа, а губы зашептали почему-то не охранное заклинание, а то, что ни разу не произнесла она в мадане: «Та кама амаки!», и почти сразу же в ясном небе появилась птица — мамина птица… Твердя эти слова, как молитву, пошла Эйку в обход селения, чтобы первым увидеть отца. Девять лет ждала она встречи с ним. Девять долгих лет…
Сложенные предками в незапамятные времена, дома лепились друг к другу: за дедом — сын, за сыном — внук; дымок от очагов поднимался к небу, в отдалении слышался лай собак и доносившийся из кузницы звон молота по наковальне. Когда же показался отцовский дом — маленький, будто вросший в землю — и старый нулур над ним, глаза затуманили слезы, и она не сразу заметила лежащего в тени дерева большого одноглазого пса — такого большого, что он вполне мог бы стеречь пленников у пещеры дахпи. При приближении чужачки пес поднял голову, не издав ни звука, но так вперил в нее единственный глаз, что Эйки остановилась, словно вкопанная. Неизвестно, сколько бы ей пришлось простоять, если бы из дома не вышел отец. Постаревший, поседевший и еще больше сгорбившийся, он стоял и подслеповато вглядывался в нее, не узнавая.
— Здравствуй, отец…
Из его горла вырвался сдавленный хрип, и Эйки, позабыв о собаке, бросилась к нему, обняла. Худой какой… Кожа да кости. И обносился совсем…
Пес, поняв, что его хозяину ничто не угрожает, снова улегся.
— Как его зовут, отец?
— А?
От человеческого голоса отвык… Или туговат на ухо стал? Но, опровергая ее опасения, Бахи ответил:
— Я его Одноглазым зову…
Дым родного очага слаще ладана…
Переступив порог, Эйки поклонилась родным стенам, положила в очаг лепешку из мадановой пекарни и захлопотала, собирая на стол и удивляясь тому, какой он, оказывается, маленький, — привыкла к просторным столам дома травниц и трапезной. Но что вспоминать о прошедшем, — сердце ее пело: я дома! Дома…