Дева и цыган
Шрифт:
— Ничего. Он просто смотрел на меня.
— Как?
— Не знаю, как объяснить. Только смотрел не как все. Другие мужчины на меня никогда так не смотрели.
— Так все-таки как же он смотрел? — допрашивала Иезавель.
— Ну, понимаете, так, что я видела страсть у него в глазах. — Поначалу Иветта говорила отрешенно, но мало-помалу лицо ее оживилось, точно на глазах распускался цветок.
— Какой негодяй! Да как он смел так смотреть на вас! — возмутилась Иезавель.
— И кошке не заказано смотреть на короля, — спокойно вставил майор, улыбнулся и сам
— И по-вашему, нельзя? — обратилась к нему Иветта.
Но тут снова вмешалась крикливая Иезавель:
— Конечно, нельзя! У него этих похотливых цыганок небось целая дюжина! Конечно, нельзя!
— Для меня это было как чудо, как колдовство. Первый раз в жизни.
— По-моему, страсть — самое чудесное, что есть на свете, — майор на минуту расстался с трубкой, — и всякий, кто способен на нее, — истинный король, остальных людей мне просто жаль.
Иезавель изумленно уставилась на него.
— Как же так, Чарлз! — воскликнула она. — Да у любого босяка в Галифаксе страсть — единственное сильное чувство!
Майор вновь вынул трубку изо рта.
— У них это всего лишь зов плоти. — И опять сунул трубку в рот.
— А вы думаете, у меня к цыгану — по-настоящему… чувство?
Майор лишь пожал плечами:
— Не мне судить. Был бы на вашем месте, разобрался бы сам, не стал других спрашивать.
— Да… но… — Иветта замялась.
— О чем ты говоришь, Чарлз! Какое там настоящее чувство? По-твоему, Иветта могла бы выйти за него замуж и кочевать вместе с табором?
— О замужестве я и не говорил, — возразил Чарлз.
— Тем более, значит, любовная интрижка! Чудовищно! Какого же низкого мнения должна она быть о себе! Это не любовь. Это… Это — проституция.
Чарлз помолчал, попыхивая трубкой, потом заговорил:
— Лучше, чем этот цыган, у нас за лошадьми никто не ходил. Чудом выжил после воспаления легких. Я уж не чаял его увидеть. А он на тебе, воскрес. — Он взглянул на Иветту. — Да я и сам, почитай, с того света вернулся. Двадцать часов в снежном завале пробыл. Откопали — и хоть бы что.
Разговор прервался, точно подернулся льдом.
— Какой ужас, — вздохнула Иветта.
— И откопали-то случайно.
— Да что вы! Значит, судьба.
Майор промолчал.
8
Настоятель прослышал о дружбе Иветты с Иствудами и взъярился. Такого Иветта не ожидала. Она думала, что он и внимания не обратит. На словах он был всегда выше условностей, высмеивал их, играл этакого чертовски славного малого, без предрассудков. Сам он величал себя консерватором-анархистом, попросту говоря, человеком без истинной веры и убеждений, каких великое множество. Анархизм его выражался в беззлобных насмешках да дерзких, скрытых от всех помыслах; «консерватизм», то есть страх перед всем анархичным, проявлялся в каждом его поступке. А помыслы его были весьма дерзновенны и пугали его самого. И он пуще смерти боялся всего, что «выше условностей».
Всякий раз, когда презренный страх и «консерватизм» брали верх, у настоятеля при
— До меня дошли слухи, что ты недавно подружилась с госпожой Фосет, которая сейчас разводится с мужем, и этим жуиром Иствудом!
Иветта не знала, кто такой жуир, но почуяла яд в устах отца.
— Мы просто знакомые, — ответила она. — Очень милая пара, честное слово. Через месяц они поженятся.
Настоятель с ненавистью посмотрел на безмятежное лицо дочери. Душу его снедал страх, с этим страхом он прожил всю жизнь, с этим страхом родился. А такие люди — по природе своей рабы, и душа их корчится в ужасе и злобится, когда попадаются люди, способные надеть на них ярмо.
Потому-то и пресмыкался настоятель перед «той пресловутой особой», и пресмыкается даже сейчас. Она — вольная птица, презирала рабскую его душу, и он страшился ее презрения.
У Иветты тоже вольная душа. Значит, придет день, и она почует в отце раба, и пригнет его новое ярмо — дочернее презрение.
Стоит ли такое допускать? Нет, просто он не сдастся, будет сражаться. Его, точно крысу, загнали в угол, а загнанные крысы бьются насмерть.
— Быстро вы нашли общий язык! — усмехнулся он.
— Честное слово, они очень милые, — простодушно повторила Иветта, словно не замечая язвительности отца. — Мне они страшно нравятся. Все в них такое настоящее, честное.
— У тебя очень превратные понятия о чести, — снова ухмыльнулся он. — Молодой паразит на содержании женщины старше себя, бросившей дом, детей… Не знаю, от кого ты набралась таких понятий о чести. Надеюсь, что не от меня. Ты говоришь, они твои знакомые, значит, ты достаточно сблизилась с ними. Где же вы познакомились?
— Я каталась на велосипеде, а они ехали мимо на машине. Разговорились. Она мне сразу о себе рассказала, чтобы я все правильно поняла. Она очень честная.
Бедняжка Иветта оборонялась из последних сил.
— И часто вы встречались потом?
— Нет, я была у них всего два раза.
— Где это — «у них»?
— В Скорсби, они там снимают домик.
Он метнул на нее ненавидящий, испепеляющий взгляд и отпрянул, привалившись к оконным портьерам, — загнали, видно, крысу, некуда деваться. Он уже видел дочь участницей чудовищных оргий, как некогда — бывшую жену, «ту пресловутую особу». Он не в силах был побороть самые порочные свои фантазии. И, поселив в них свою вольнолюбивую, хотя и напуганную сейчас дочь, сам ужаснулся и отпрянул от нее, и красивое его лицо обезобразилось в зверином оскале.
— И после этого ты утверждаешь, что едва с ними знакома! Видно, ложь у тебя в крови. Думаю, унаследовала ты это не от меня.
Иветта смолчала, лишь чуть отвернулась от отца. Ей вспомнилась беззастенчивая бабушкина ложь.
— И что тебя привлекает в таких парочках? — глумливо спросил он. — Может, на всем белом свете порядочных людей не осталось и не с кем знакомство водить? Ты точно собака бездомная: в доброй семье на порог не пустят, вот она ко всякому отребью и льнет. Может, ты и другие пороки унаследовала, кроме лживости?