Дева и цыган
Шрифт:
— Какие другие пороки, кроме лживости? — повторила она, чувствуя, как стынет в жилах кровь. Неужто она ненормальная, неужто способна на самое дурное? По спине побежали мурашки, тело одеревенело.
На девичьем по-птичьи нежном лице настоятелю виделась бесстыдная развязность потаскухи. Как и под личиной белоснежной добродетели у «той пресловутой особы». В смертных муках корчилась его душа, когда он представлял, до какого разврата может дойти его порочная жена. Даже собственная любовь к ней (в которой, как и у всякого раба, преобладало плотское начало) представлялась
— Тебе лучше знать свои пороки, — язвительно ответил он. — Их нужно обуздать, и как можно скорее, иначе кончишь в богадельне для умалишенных преступников.
— За что? — испуганно выдавила побледневшая Иветта. — За что меня в богадельню для умалишенных преступников? В чем я провинилась?
— Это знать тебе и Создателю, — продолжал глумиться настоятель. — Я это выяснять не собираюсь. Но определенные порочные наклонности, если их вовремя не обуздать, приводят к помешательству и преступлениям.
— По-твоему, мое знакомство с Иствудами — порочная наклонность? — цепенея от страха, спросила Иветта.
— По-моему, порочно знаться с людьми вроде госпожи Фосет и отставного майора Иствуда, который из корыстных побуждений волочится за женщинами старше себя!
— Ты не прав! — воскликнула Иветта. — Он очень простой и прямодушный человек.
— Рыбак рыбака видит издалека.
— Да, пожалуй, мы в чем-то схожи. Я думала, он и тебе придется по душе, — без тени лукавства сказала Иветта, до конца не поняв смысл своих слов.
Настоятель отшатнулся, еще глубже зарывшись в портьеры, точно дочь выпустила на него гремучую змею.
— Ни слова больше! — злобно и униженно крикнул он. — Слышать ничего не хочу! Мне и так все ясно! Ты достаточно изобличила себя! Хватит ужасных рассказов!
— Каких ужасных рассказов? — настойчиво спросила она.
От ее безграничной наивности настоятелю сделалось еще более тошно и страшно.
— Ни слова больше! — прошипел он. — Я убью тебя, если пойдешь по стопам матери!
Он стоял меж бархатных портьер у окна своего кабинета, лицо его пожелтело от злобы, в обезумевших крысиных глазах — и страх, и гнев, и ненависть. На Иветту вдруг нашло холодное тоскливое оцепенение. Слова отца поразили ее словно громом.
И потянулось пустое, холодное, необоримое молчание. Вот она решилась взглянуть на отца. И безотчетное, неосознанное презрение появилось у нее в ясных, по-детски недоумевающих глазах. Вот когда презрение ее рабским ярмом придушило настоятеля.
— Ты считаешь, мне нельзя знаться с Иствудами?
— Знайся, если хочешь, — желчно бросил он. — Но в таком случае мне придется оградить от твоего пагубного влияния и бабушку, и тетю Цецилию, и Люсиль. Бабушка — верная жена и любящая мать, каких мало. На ее долю и так уже выпало одно потрясение, сколь постыдное, столь и ужасное. И другого потрясения я не допущу. — Слова доносились до Иветты смутно, она почти не слушала.
— Я пошлю им письмо, скажу, что ты против нашего знакомства, — пробормотала она.
— Поступай как знаешь, но помни: тебе выбирать между людьми
— Значит, напишу, скажу, что ты против, — окончательно решилась она.
Настоятель промолчал. Душонка его подленько ликовала и упивалась победой.
— Я пока ничего не рассказал ни бабушке, ни тете Цецилии. Раз ты предпочла утаить свое знакомство, незачем всем о нем знать.
Снова повисло унылое молчание.
— Так я сейчас же и напишу, — проговорила наконец Иветта и понуро вышла из комнаты.
Короткое письмо она написала на имя маленькой Иезавели:
«Дорогая госпожа Иствуд!
Папа не хочет, чтобы я виделась с вами. Не обижайтесь, но наше знакомство придется прекратить. Мне очень жаль…»
Вот и все письмо. Когда она отправила его, на душе было тоскливо и пусто. Иветта теперь опасалась даже собственных мыслей. Прижаться бы к сильной груди красавца цыгана, почувствовать крепкое объятие, найти поддержку и успокоение! Как нужна ей сейчас поддержка в противовес отцовскому отвращению и страху.
Иветту трясло, у нее подкашивались ноги — а вдруг ее помысел непристоен, вдруг это и есть порок, а сама она умалишенная? И страх оплетал ей ноги. Великий, леденящий душу страх перед жалкой, рабской душой — ее отцом, перед всеми человеческими особями, копошащимися вокруг. Точно в трясине, утопала она средь людей, нет сил выбраться, а каждый встречный страшен и гадок.
Новое отношение к людям прижилось в ней, как ни странно, довольно быстро. Нужно жить. Неразумно и наивно воевать с жизнью, с ее обыденностью, равно как и ждать от нее многого. Послевоенное поколение вообще очень быстро приноравливалось ко всем переменам в жизни, и Иветта вскорости смирилась. Отца не переделать. Он всегда будет встречать «по одежке». Она будет относиться к людям так же.
Под легкой дымкой рассеянности и беспечности иным становилось сердце Иветгы, оно черствело и отвердевало, как кремень. Оборвалось милое ее душе знакомство, и разом растаяли все воздушные замки. Внешне Иветта не изменилась, а внутренне посуровела и ожесточилась, люди стали ей чужды, в сердце затаилась доселе неведомая мстительность.
А вела себя она, как и раньше, — окружающие не должны ничего замечать. Жизнь осталась прежней, значит, и ей, Иветте, надлежит изображать прежнюю, привычную всем девушку.
Но теперь ее взгляд на людей окрасился мстительностью. За внешней учтивостью красавца отца открылась ей слабая, ничтожная суть. Иветта презирала его. Впрочем, не умалялась и любовь к нему. Чувства так противоречивы.
Зато бабушку она возненавидела всем сердцем. Толстая слепая старуха, похожая на бурый, пятнистый, трухлявый гриб; голова провалилась меж плеч и вместе с дряблым тройным подбородком напоминала картофелину, а оплывшее тело — другую. На нее-то и обрушилась лавина внучкиной ненависти, яростной, всепоглощающей. Чувство это приносило Иветте радостное облегчение.