Девадаси
Шрифт:
— Все мы божьи дети, — медленно промолвила Амрита. — Вместе с тем отец смертного не может быть богом, твой отец был человеком.
— Был? — живо произнесла Амина. — Он умер? — И, не дав матери ответить, прибавила: — Ты говорила, что мы не умираем навсегда. Значит, он может вернуться?
— Умерев, человек не может возвратиться в былую жизнь. У него будет другая, следующая.
— Получается, что одну жизнь можно заменить другой? — Глаза Амины горели любопытством.
Амрита печально вздохнула.
— Нет. Каждая жизнь неповторима
— Что случилось с твоей подругой?
— Тара отправилась на поиски счастья и не вернулась. Наши пути разошлись, и я, к сожалению, не знаю, что с ней произошло.
— Ты предупреждала, что на пути к истине может быть много препятствий, — заметила девочка.
Амрита лишний раз поразилась ее памяти, восприимчивости и уму. Даже маленькое тело может заключать в себе великую душу!
— Как божество имеет множество ипостасей, так и любое чувство, слово, всякое действие, малейший поворот судьбы может обернуться плохим и хорошим, добром и злом, — сказала женщина.
— Разве с теми, кто здесь живет, может случиться что-то плохое? — удивилась Амина.
Амрита вспомнила потерявшую надежду Тару и… Камала. Прекрасного Камала, окровавленного, с переломанными костями. Никто не вмешался, не защитил его, не помог.
Прежде она была уверена, что находится под надежной защитой, потому что, как и Амина, с детства слышала о том, что великий Шива — ее вечный покровитель, повелитель и муж.
Что она могла сказать маленькой девочке, своей дочери? Единственному близкому, горячо любимому существу?
— Надо надеяться, что бог защитит и поможет нам. И здесь, и за пределами храма.
— Разве я захочу и смогу покинуть храм?
— Кто знает, Амина! Многие из нас сочли бы возможность выбора счастьем, тогда как другие предпочли бы не иметь другой судьбы.
Они уселись под деревьями и продолжили разговор. Золотистый солнечный свет пробивался сквозь густую листву, а воздух был напоен свежим и терпким запахом древесной смолы.
Амрита знала, что в детстве время ощущается по-иному. Занятия танцами, чтение священных текстов, знакомство с мифами, обучение искусству одеваться, наносить краски на лицо и тело, игры с подругами, еда и сон — все сливается в череду событий, напоминающих яркую ленту, и течет без остановки, без конца и начала. Жизнь представляется естественной, гармоничной, как и все, что свершается в ней.
— Амрита!
Резкий окрик вырвал ее из мечтаний. Женщина удивленно оглянулась.
К ней спешила Хемнолини, которая всегда двигалась степенно, не торопясь, а ее жесты и речи были исполнены медлительной важности.
— Вот ты где! Скорее иди к жрецам, а я отведу Амину домой.
— Что случилось?
— Прибыл важный гость. Он хочет тебя видеть.
— Меня? —
— Он назвал твое имя. Желает, чтобы именно ты исполнила обрядовый танец. Я всегда говорила, что когда-нибудь твоя слава шагнет за пределы храма.
Хемнолини усмехнулась. Она была мудрой женщиной, и Амрита знала, что ее нелегко обмануть. В тревожной улыбке пожилой девадаси ей почудилось предупреждение.
Молодая женщина не обрадовалась. Безмятежность дня была нарушена. К тому же у нее оставалось мало времени для того, чтобы привести себя в порядок.
Амрита поспешила в свою комнату. Любой ритуал был игрой, правила которой следовало безукоризненно соблюдать.
Она надела синее сари с янтарной каймой, убрала косу пышными оранжевыми цветами, украсила запястья и предплечья массивными золотыми, а щиколотки — плетеными кожаными браслетами с множеством крошечных, мелодично звучащих бубенцов. Застегнула на талии узкий пояс из белого металла. Подвела глаза, начернила брови, выкрасила кончики пальцев рук и ног алой краской. После быстро произнесла молитву и вышла к гостям.
Девар сразу понял, что никогда не встречал такой красивой женщины. Высокая грудь, тонкая талия, округлые бедра, стройные ноги. Гибкие руки подобны лианам, маленькие кисти и стопы — лотосам, алые губы — лепесткам нежнейших цветков. В ней все было прекрасно: и длинный разрез глаз под изломами тонких бровей, и светлое, как луна, лицо, и золотистые блестки на тонких крыльях изящного носа!
Движения тела танцовщицы, ее рук, губ и глаз передавали тончайшие оттенки человеческих чувств. Она приковывала к себе внимание сочетанием утонченной сдержанности и страстной силы, затаенной скромности и задорной открытости.
Принц Арджун смотрел на девадаси как на дорогую вещь. Приходило ли ему в голову, что, исполняя танец, женщина поклоняется Всемогущему, воплощает его желания, открывает дорогу спасения и себе, и тем, кто любуется ее искусством? У него было достаточно денег, чтобы купить все, что он пожелает, кроме того, что дается милостью великих богов: любовь, искренность, простое человеческое счастье.
Амрите не понравился взгляд «важного гостя», в нем была непонятная угроза. Закончив, она поклонилась — конец тяжелой, смоляно-черной косы коснулся земли.
Гость сказал, что восхищен ее танцем, но в его холодных глазах не было восторга — лишь голод хищника.
Слуги богатого паломника молчали. Безукоризненно вышколенные, они стояли как истуканы.
Жрец велел Амрите подготовить себя к другому ритуалу. Отказаться было невозможно, и молодая женщина вновь задумалась о том, что ее, как и Тару, начинает тяготить служба в храме. Может ли она почитать бога, если ей не нравится то, что она делает?
Амрита почувствовала, что ее бьет озноб. Тара была смелее и называла вещи своими именами! Тогда как она… Если бы у нее хватило решимости взять Амину и бежать куда глаза глядят!