Девичий мирок
Шрифт:
– Иди плочь, иди плочь, плохая Этти. Нэн надо Энни. Энни будет петь, иглать. Иди, иди.
Сердце бедной Эстер сжалось. Она взяла горячую ручку сестры, но та с силой отдернула ее.
– Энни! Энни, Энни… Иди, Энни. Нэн надо, Нэн любить…
– Надо успокоить ее, моя милая, – сказала мисс Дейнсбери, тронув Эстер за плечо. – У Энни удивительная способность успокаивать детей. Придется ослушаться доктора, под мою ответственность. Надо во что бы то ни стало успокоить ребенка. Я останусь здесь, а вы сбегайте за Энни. Хоть вы и дороги малышке, но сейчас вы ее раздражаете. Не волнуйтесь, больные часто так
– Сейчас-сейчас, – Эстер снова наклонилась над кроваткой. – Нэн, Этти идет за Энни. Теперь ты ее поцелуешь?
В ту же минуту горячие руки обвились вокруг ее шеи.
– Доблая Этти, иди за Энни. Иди, доблая, иди.
Эстер побежала вниз. Босая, в белом капоте, в лунном свете она походила на привидение. Издали доносились до нее какие-то звуки, но она не обращала на них внимания. Девочке было не до этого, она слишком спешила.
Открыв дверь в комнату Энни и Сьюзи, она произнесла сдавленным голосом:
– Энни, иди к Нэн.
– Иду, – кивнула Энни и, встав, пошла к двери. Она была в платье.
– Ты уже одета? – удивилась Эстер.
– Я и не раздевалась, лежала так. Мне показалось, что Нэн звала меня.
– Пойдем же. Я пришла за тобой, потому что нужно успокоить Нэн. Посмотрим, удастся ли тебе это, – прибавила Эстер, недобро усмехнувшись.
– Надеюсь, что удастся, – ответила Энни очень кротко и двинулась вслед за Эстер.
Войдя в комнату, Энни встала на колени у кроватки и заговорила своим певучим голосом:
– Нэн, дорогая моя, Энни пришла.
– Нэн любить Энни, – довольно проворковала Нэн и, отвернувшись от мисс Дейнсбери и Эстер, обратила взгляд на свою любимицу.
– Спой «Козлика», – приказала маленькая капризница.
Не мешкая ни минуты, Энни начала:
– Жил-был у бабушки серенький козлик…
Не успела она пропеть несколько куплетов, как Нэн потребовала другую песню:
– Не надо эту. Спой «Бим-бом».
– Бим-бом, бим-бом, загорелся кошкин дом…
– Длугую. Пой, Энни, длугую.
Около двух часов стояла Энни у кроватки и пела детские песенки одну за другой. Нэн не спускала с нее глаз и все повторяла:
– Пой, Энни, пой.
Энни пела, а глаза малышки лихорадочно блестели, и тело горело. Мало-помалу Нэн успокаивалась. Энни потрогала ее ручки – они уже были не такие горячие. Затем на лбу Нэн выступила испарина, и девочка провалилась в глубокий сон.
Глава XXV. Избалованное дитя
Утром Нэн стало лучше, и хотя неминуемая опасность ей не угрожала, ребенка нужно было очень беречь, чтобы приступы лихорадки не возобновились. Доктор сказал, что девочка счастливо избежала сотрясения мозга, но пройдет еще много дней, прежде чем она будет в состоянии резвиться по-прежнему. Нэн сама выбрала себе сиделку и с настойчивостью избалованного ребенка добилась своего: Энни находилась около нее с утра до ночи. Доктор, увидев, как успокаивающе эта девочка действует на больную, потребовал, чтобы ее не сменяли.
Лежа в постели, Нэн держала руку Энни и заставляла ее петь. Позже, когда малышке стало лучше, она просиживала целыми часами у открытого окна, прижавшись к Энни и глядя на нее восторженными глазами. Очень часто Энни отвечала ей грустным
– Бедная Энни! Бедная маленькая Энни.
Энни, с ее цыганским лицом и обилием пышных кудрей, и черноглазая русоволосая Нэн являли собой прелестную картину. Но Эстер не могла любоваться ими – ее сердце разрывалось от боли и жгучей досады.
Не то чтобы Нэн совершенно охладела к Этти. Иногда она обнимала одной рукой ее, а другой – Энни, как будто хотела соединить их головы. Но было очевидно, что вся душа ее всецело принадлежит Энни, Эстер же отводилась второстепенная роль.
Ни за что на свете Эстер не выдала бы своих переживаний. Напротив, когда доктор и мисс Дейнсбери заявили, что хотя Энни и была причиною несчастья, но она же и спасла девочке жизнь, сумев унять ее возбуждение в первую ночь, Эстер пробормотала что-то вроде благодарности.
На это бурчание Энни ответила открытым, честным взглядом. В эту минуту она легко объясняла себе чувства Эстер в отношении ее и не сердилась. За то время, что она провела, ухаживая за Нэн, она сильно изменилась: казалось, все резкое, что было в ней когда-то, сгладилось и утихло.
Эстер только благодаря усиленным занятиям не упала духом и сумела пережить тяжелые дни. Нэн понемножку поправлялась и уже проводила время в саду, сидя у Энни на коленях. Теперь миссис Виллис нашла нужным вмешаться. Она объявила, что Энни должна вернуться к занятиям и посвящать Нэн только свободное время.
Это распоряжение вызвало целую бурю эмоций. Избалованная девочка кричала, плакала и дошла до такого возбуждения, что ночью убежала в комнату Энни, и той пришлось взять ее к себе в постель, чтобы согреть и успокоить. Утром послали за доктором, который и предписал для малышки общество Энни еще на два-три дня.
Миссис Виллис осознавала, что, согласившись принять такого маленького ребенка, она взяла на себя большую ответственность. Но так как отец девочки был далеко, то ни о каких изменениях не могло быть и речи. Хотя Нэн и захворала, но баловать ребенка все-таки не следовало, да и Энни нельзя было освобождать от занятий в такое серьезное время: если девочка не получит достаточного числа баллов, она не будет переведена в следующий класс. Надежды на то, что эта сорвиголова заработает премию, не было. Но она была вполне способна получить приличное образование, которое, учитывая ее положение, было ей необходимо более чем кому-либо другому. Поэтому начальница объявила доктору, что она уступает капризу ребенка на несколько дней при условии, что после этого Энни вернется к занятиям и будет усиленно работать.
Утром на третий день миссис Виллис доложили, что Нэн прекрасно провела ночь, кушает с аппетитом и имеет вполне здоровый вид. Когда воспитанницы собрались в классе, Энни отнесла свою пациентку в рекреационную залу и затеяла ее любимую игру, припевая:
Тик, ток, ток,Прибежал конек.Надо подковать,Чтоб скорей бежать.Нэн прыгала, изображая конька, и уже подняла ножку, чтобы ее подковали, когда вошла миссис Виллис.
– Нэн, пойдем со мной, я тебе кое-что покажу.