Девки
Шрифт:
Сев на приступок, подумав, он продолжал:
— Первые, можно сказать сватья в округе, и вот поди ж ты... Эх, голова ты, голова! Уж не я ли всякие твои нравы ублажал!.. Кто имеет сряду такую? Никто... Господская, можно сказать, сряда... Вот. В полудни к реке люди бегут на дочь мою дивиться, как она по любовнику слезы льет... Василия Бадьина дочь, мужнина жена, любовников заводит? Слыхано ли? Люди бегут, а я от людей хоронюсь, ровно вор какой.
И вдруг сорвался голос дяди Василия, голову уткнул он в колени и заревел:
—
Марью разбудило клокочущее хлипанье отца. Тихонько опустилась она на колени у порога и, наклонив голову книзу, сказала:
— Убей меня, тятя! Христа ради убей!.. А то и сама решусь! Жись бабья мне хуже, чем петля, а другая доля пропала сегодня на реке... И вздумала я отплатить за свою загибшую долю...
— Пустое, Марютка, баешь, — прервала мать, — нешто обижаются на мужиков? Спроси отца — когда молодухой была, сколь дней в неделю не видала побоев? И сокрушалась и обливалась горючими слезами. Такое наше дело, дочка... Испокон века положено. Не ты первая, не ты последняя.
— Закон теперь другой, мама, только прячут его мужики. От хорошего человека это я знаю. И я законом этим хотела жить, по-новому.
Марья распласталась на полу; слышно было, как она стукнулась лбом о дерево половицы и прошептала:
— Простите меня, набедокурила я, все село в убыток ввела.
Неожиданно ворвались с улицы крики, комкаясь в непонятный клубок.
Бабий голос исступленно визжал:
— Ка-ра-ул! Горим!.. Люди добрые, спасите!
Дядя Василий рывком метнулся к окну, высунулся в него наполовину и, торопливо пробормотав: «Кажись, и взаправду пожар», — хлопнул дверью.
Мать шептала молитву, дрожащей ладонью ощупывала лавки, совершенно пустые. Потом, отдышавшись от испуга, сказала:
— Наверно, кто-нибудь подсветил соседа по злобе в пьяном виде. Погляжу пойду.
Она подняла дочь с пола, усадила ее.
— Посиди пока здесь, я сейчас приду.
Она ушла вслед за мужем. Марья тут же поднялась, постояла посреди пола, подумала и торопливо скрылась в темноте сеней.
Глава девятая
На улице тенями мелькали люди. Врассыпную бежали к церкви. Звуки набата заливали деревню, шарахались по полю, будоража население. Сразу в двух местах возрастало зарево: за церковью, на Кувае, где жили Бобонины, и в середине села, где жили Канашевы.
Дядя Василий, упыхавшись, бежал по верхнему порядку, уверенный, что горит сват, и убежденный загодя, что поджог сделали приятели Федора. Шумный говор и торопливые выкрики окутывали деревню.
Из домов, близких к пожару, уже выбрасывали на улицу одежду, посуду, со дворов выгоняли скот. Испуганно голосила баба:
— Палашка, гони скорее телку, баламутка. Пропали мы, сгорит все до нитки.
Ягнята метались но улице, куры кудахтали под ногами
Канашев дом стоял уже без окон. Его окружали тесным кольцом мужики в подштанниках, бабы и девки — в ночных рубашках, озабоченно глядели, как пылала соломенная поветь канашевского шабра, осыпая огненными галками соседние дворы. Дядя Василий, растолкав толпу, влез на телегу и закричал:
— Чья лошадь должна сегодня в пожарной стоять?! Кто выехать должен с машиной?
Голос терялся в шуме. В толпе раздавалось:
— Тише там, дьяволы!..
— Кто караулит эту ночь, спрашиваю? Ночной караул чей? — надрывался Василий.
— Плюхина ночной караул, — отвечали из толпы, — только он в Мурашкино за самогонкой уехал. Разжился на этом деле, разбух, как пиявка.
— Господний промысел тут, — завизжал со стороны старушечий голос. — Не машину, а матушку Неопалимую принести надо... Басурманы! В бедах к кому прибежище у нас, грешных? Забыли?
— Неопалимую Купину! Неопалимую! — загалдели бабы. — Она заступница усердная, одним разом утушит пожар. Сразу утихомирит.
У изб стояли ведра с водой. Канашев с сыном перетаскивали на середину улицы товары, — кругом них грудились ребятишки, растаскивая лакомства.
Вдруг толпа всполошилась: огонь перекинулся через три двора от места пожара. Сухая поветь сразу обнялась чистым огнем. Мужик, взобравшись на поветь свою, простирал руки к толпе, прося подать воды. Не было лестницы, и воду не подавали. Он взрывал солому двора, топча разрастающееся пламя и корчась от ожогов; подол кумачовой рубахи его тлел, а он взывал умоляюще:
— Православные, войдите в положение!.. Обороните от разорения... Неужто не понимаете? Все мое богатство изба да двор.
Но ни воды, ни машины не было, помочь было нечем. Окружающие сокрушенно роптали на невзгоды.
Трепыхаясь подолами ситцевых сарафанов около мирского колодца, устанавливали бабы Неопалимую Купину. Просвирня Малафеиха объясняла собравшимся чудотворное действие этой иконы, водруженной на колодезном срубе:
— Огонь не посмеет на икону идти и тухнет, потому что специально от напастей этих матушка Неопалимая уготовала чудотворение. Сперва пламя быдто захочет сокрушить ее, а тут и присмиреет и бросится в другую сторону.
Пылали шесть деревянных изб кряду. Улица колыхалась в багряных отсветах, и люди в беспрестанной суете казались безумными.
По улице гнали пару лошадей, везущую пожарную машину. Старуха вскрикнула:
— На искусство рук своих упование имеют! Идолы!
Бабы гуртом запрудили дорогу и остановили лошадей. Вознице сказали строго:
— Скидай машину, непутевый парень!
— Машина привинчена, — ответил парень, — нельзя ее никак скидать, бабы. А во-вторых, торопиться надо на пожар. Без машины нам гибель.