Девочка, испившая Луну
Шрифт:
А ещё она нарисовала карту. Две, по правде, на двух листах.
Луна вертела её взад и вперёд, а потом смотрела на свои руки.
Каждая карта была запутанной и подробной, открывала рельефы и тропы, а ещё – скрытые опасности. Тут гейзер. Там – грязевой поток. А вот там он мог поглотить целое стадо коз и всё ещё оставаться крайне голодным…
Первая карта была точным отображением ландшафта и тропы, что вели к Свободным Городам. Луна могла видеть каждый изгиб, каждый дёрн на следах, каждый поток и каждый водопад. Она видела даже сбитые деревья – те, которые
А вторая карта отражала другую часть леса. Тропа начиналась в её доме на дереве в одном углу, а после вела за склон горы и заводила на север.
Там она никогда не бывала.
Она скользила взглядом по всем изгибам, поворотам и ориентирам. Вот места, где можно разбить лагерь. Вот потоки с хорошей водой, а вот те, которых необходимо избегать.
А ещё был круг деревьев. В центре его начертано слово – ребёнок.
И город за высокой стеной.
А в городе была Башня.
И рядом с башней были начертаны слова – "она здесь, она здесь, она здесь".
Луна медленно подтянула к себе тетрадь и почувствовала, как бились в унисон с её собственным сердцем эти страшные слова.
Глава 24. В которой Энтен принимает решение.
Энтен стоял у дома дяди почти час, прежде чем набраться смелости и постучать. Он сделал несколько глубоких вдохов, посмотрел в своё отражение в оконном стекле, пытаясь спорить с сердцем. Он ходил, потел, ругался. Отёр лоб платком, вышитым Эсин – его имя в искусных цветах. Его супруга была волшебницей – волшебницей иглы и нитей. И он любил её так сильно, что боялся, что умрёт за неё.
– Надежда, - шептала она ему, скользя по шрамам на его лице с нежностью умных, маленьких пальчиков, - это когда первые крошечные побеги появляются среди зимы. Они такие сухие! Такие мёртвые! Такие холодные в наших руках. Но это ненадолго. Они вырастут во что-то больше, разбухнут, а потом весь мир зазеленеет…
И он видел свою любимую супругу – её румяные щёки, её алые, словно маки, волосы, её живот под платьем, что она сама сделала… И наконец-то постучал в дверь.
– Ах! – загудел изнури голос дяди. – Кто-то наконец-то перестал метаться перед дверью и объявил о собственном присутствии!
– Мне жаль, дядя… - запнулся Энтен.
– Хватит извиняться, мальчишка! – взревел Великий Старейшина Герланд. – Открой проклятую дверь и зайди наконец-то!
Мальчишка немного ужалило его. Он не был мальчишкой вот уж сколько лет. Он был успешным ремесленником, мудрым торговцем, женатым человеком, что любил свою супругу. Мальчишка – это слово, что больше никак не шло ему к лицу.
Он споткнулся, заходя в кабинет, и низко поклонился перед дядей, как делал это когда-то давно. А когда он встал, дядя посмотрел на его лицо и содрогнулся. Но в этом ничего нового не было. Шрамы Энтена всё ещё поражали людей, и он привык к этому.
– Спасибо, что согласился принять меня, дядя, - промолвил он.
– Сомневаюсь, что у меня есть выбор, племянник, - заявил Великий Старейшина Герланд, закатывая глаза, чтобы
Энтен подозревал, что это не совсем правда, но об этом не сказал.
– В любом случае…
Великий Старейшина встал.
– Нет никакого случая, племянник. Я почти вечность стоял у этого стола, дожидаясь твоего прибытия, но теперь пришло время повстречаться с членами Совета. Ведь ты помнишь Совет, не так ли?
– О, да, дядя, - ответил Энтен, чувствуя, как краснеет его лицо. – Потому я здесь. Я хочу обратиться к совету. Как его бывший член. Если могу – то прямо сейчас.
Великий Старейшина Герланд был крайне озадачен.
– Ты… - пробормотал он. – Ты хочешь – что? – обыкновенные граждане даже не смели обращаться к Совету. Они просто не имели никакого права.
– Если всё будет в порядке, дядя.
– Я… - начал Великий Старейшина.
– Я знаю, что это отчасти непривычно, дядя, а так же сознаю, что это ставит тебя в неудобное положение. Ведь столько лет прошло с той поры, как я носил мантию! Но я хотел бы наконец-то обратиться к Совету, объяснить своё поведение и поблагодарить их за представленное за вашим столом место. Я никогда не делал этого – а теперь понимаю, что попросту должен.
Это была ложь, но Энтен проглотил её и улыбнулся.
Его дядя, казалось, смягчился. Великий Старейшина сцепил пальцы и прижал их к своим вспухшим губам, а после посмотрел Энтену прямо в глаза.
– Что ж, прочь традиции, - промолвил он, - Совет будет рад тебя!
Великий Старейшина встал и обнял своего своенравного племянника, а после, сияя, отвёл его в зал. И когда они приблизились к грандиозному холлу, прислужник открыл дверь, и оба они – и дядя, и племянник, - вошли внутрь.
И Энтен почувствовал, как что-то липкое, скользкое и свежее раскалывается в его груди.
Совет, как и предсказывал Герланд, был более чем рад увидеть Энтена – и они воспользовались его присутствием, чтобы поднять бокалы за его знаменитое мастерство и тонкое деловое чутьё, за чудовищную удачу и за самую умную девушку в Протекторате. Их не приглашали на свадьбу, да и они не пришли бы, если б их пригласили, но теперь, хлопая его по спине и по плечам, они казались сворой доброжелательных дядюшек. Они не могли быть более горды, чем сейчас, и вторили ему об этом в один голос.
– Хороший парень, хороший парень, - клокотал зал, и члены Совета хмыкали и хохотали. Они раздавали сладости, практически неслыханные в Протекторате. Они разливали вино и пиво, пировали с колбасами и выдержанными сырами, с самыми лучшими пирожными из сыпучего теста, с прекрасным маслянистым или сливочным кремом. Энтен прихватил с собой многое из того, что ему всучили, чтобы потом показать своей возлюбленной жене. Когда слуги принялись убирать тарели, кувшины и кубки, Энтен откашлялся.
– Господа, - сказал он, когда Совет расселся по залу, - я пришёл сюда неспроста. Прошу вас простить меня. И ты, дядя… Признаюсь, я не поведал обо всех своих намерениях.