Девочка летом

Дериглазова Катя

– Да херово я написала, ууу, понимаете? – ревела я, скорчившись на полу перед массивными дверями какого-то кабинета.

– А ну прекращай, Женя, – строго сказала Лена. – Как написала, так написала. Ты что, думаешь, сейчас из деканата выйдет добрая тётя и за слёзы твои сразу тебя зачислит? Не будет такого. Ну-ка вставай, штаны отряхни, идём за ордером на поселение. Грин дело говорит, идёшь в приёмную, там рыдаешь и перекладываешь документы на вечернее. Лучше же так, чем никак, правда? Всё, успокаивайся. Главное, есть план.

– Мне ещё в четыре на Арбатскую надо…

– Тем более, вставай и не ной. Никто не любит нытиков. Октябрин, возьми её рюкзак.

Мировые всё же девки.***

Октябрина

Зеленько очень злилась на родителей за своё дурацкое наименование. Ну неужели нельзя было назвать просто Катей, Олей, Светкой, чёрт с ним, даже Наташкой? Нет же, как же, последняя просьба деда-коммуниста. Повезло, что ещё не Сталиной назвали. Родилась она не в октябре, а в июле, но кому это помешало? Обычно она представлялась Риной, и люди с широким кругозором считали, что девочка названа в честь Рины Зелёной. Пацаны из деревенской школы пробовали дразнить и Синько, и Тортиллой – но тут же отведали Ринкиных крепких кулаков, спасибо папке, научил бить быстро и без разговоров. Разъярившись, боли она не чувствовала вовсе: даже когда здоровенный Вовка Косыгин заломил-таки руку за спину и тащил в сарай, Рина приложила скотину головой о каменный угол, сплюнула на поверженного врага, выругалась страшно и матерно и пошла, не оглядываясь, к дому фельдшерицы тёти Ани, лечить вывихнутое плечо. Только на полдороге прорвались злые и страшные, до икоты, слёзы.

За Октябриной в посёлке закрепилась слава «заучки, но ебанутой на всю голову». Училась она как не в себя, художественную литературу глотала тоннами. Классная руководительница вызвала родителей Ринки на серьёзный разговор: девочка способная, надо в городскую школу перевести, к университету готовиться.

– Денег нет, – отрезала мать. – Раз такая умная, пусть учится, но чтоб мать с отцом не позорила. Ездила к сеструхе моей в Ульяновск на каникулы – и чего? На кого похожа приехала? Косы состригла, штаны драные, дырок в ухе напрокалывала десять штук, на футболке наркоманы какие-то или сатанисты, кто их разбёрет. Крутая она, видите ли. Музыку врубает свою идиотскую с утра и башкой трясёт. Гитару теперь просит у отца, а он же, дурак, и купит. И ты мне, Галина Николаевна, предлагаешь её в город отправить? Куда, в интернат для недоразвитых? Если она тут у отца-матери на глазах такое себе позволяет? Знаешь что, тебе надо, ты и учи её. Пусть дурь из башки повыйдет, пусть заканчивает тут школу и тогда валит на все четыре стороны, раз родителей не жалко.

Через год случилось два чуда. Сначала Октябрина заняла второе место на областной Олимпиаде по литературе, потом отправила сочинение на всероссийский конкурс и получила путёвку в Артек, на смену юных журналистов.

После трёх восхитительных недель в шикарных черноморских декорациях с милыми, умными девчонками и весёлыми, вежливыми пацанами со всей России, с умницами-вожатыми и настоящими взрослыми журналистами-наставниками, после выпуска настоящей своими руками напечатанной газеты, после настоящей радиопередачи и настоящих телесъёмок на огромный бетакам Октябрина решила поступать на журфак.

Она взяла в библиотеке «Справочник для поступающих в вузы». В МГИМО было страшно даже пытаться, но Октябрина решила замахнуться на МГУ – подать ещё и в ближайший педагогический точно успеет. Немного придавала уверенности золотая медаль, вручённая хмурой директрисой безо всякой торжественной речи: Рина, тогда уже Грин, припёрлась на выпускной бал в неизменных джинсах и клетчатой отцовской рубахе, лихо завязанной под грудью. Особенно шокировала директрису огромная булавка в пупке: Рина сама себе сделала подарочный прокол к окончанию школы. С булавки свисал синий турецкий оберег-глаз, подмигивая опешившим одноклассникам в дискотечных огнях школьного спортзала.

Грин продала пацанам из десятого

почти всю коллекцию кассет «Нирваны» и «Металлики», удачно обменяла наушники от плеера на большую спортивную сумку. До последнего берегла сам плеер, но без наушников в нём не было никакого смысла.

Потихоньку вытащила свои документы из материного шкафа. Перестирала и сложила в сумку пару футболок, куртку с подстёжкой, трусы и зимние ботинки. Подумала над гитарой и, вздохнув, оставила на стене: старший из братьев оценит, Ринка научила его играть кое-что из Цоя и ГО. За три дня до начала приёма документов Грин сбежала. Ночью тихо зашнуровала кеды, толкнула старшую сестру Лильку – закрой за мной. Подхватила сумку и вылезла из окна в огород.

До Москвы Грин добралась автостопом, на двух фурах – повезло! С тех пор уже трижды звонила матери с автомата на главпочтамте:

– Мам, я в Москве, документы подала.

– Знать тебя не хочу, паршивка! – отвечала мать и кидала трубку.

– Ма, я творческий конкурс прошла, с отличием!

– Совести у тебя нет, Ринка!

– Мам, я сегодня сочинение написала, послезавтра немецкий – и приеду…

– Ремнём по жопе сразу и получишь!

Но с каждым звонком голос теплел.

***

Общежитие выглядело круто. Огромный дом-корабль, два шестнадцатиэтажных корпуса, соединённых бетонно-стеклянным переходом, где располагались столовая, актовый зал и зимний сад. Я узнала этот переход – мимо него под грустную музыку шёл герой фильма «Ирония судьбы» в начале второй серии. Подозрительно быстро меня заселили, администраторша выдала ключ под расписку, временный пропуск на картонке и стопку белого хрустящего казённого белья с чёрным штампом в углу. Комната 810, восьмой, журфаковский этаж. Пропуск следовало предъявлять хмурым охранникам вместе с паспортом. Лифт где-то гудел, но не приходил. Под окнами звенели трамваи. Радио у вахтёров исторгало разухабистый шансон:

– Ах рынок, наш рынок,

И лето, и жара —

Крутые, словно яйца азера!

Прослушав припев трижды, девочки махнули на лифт рукой, и мы пошли к лестнице. За постом охраны были ячейки для почты с подписанными буквами. Лестница оказалась невероятно крутой, один пролёт вместо двух. На пятом этаже мне совсем поплохело.

– А знаешь, – неутомимая Грин подтягивалась за перила руками, – по легенде, ни один пьяный на этой лестнице не падал! Только трезвые! А на шестнадцатом знаешь кто живёт? Геофак! Чтобы сразу привыкали в горы ходить – лифт-то вечно не работает! Но они хитренькие: кидают жребий и одного чувака с во-от таким рюкзаком походным в магазин за пивом отправляют. Ну, чтоб не всем ухайдокаться, а только одному, поняла? А ещё, говорят, после диплома они прям в коридоре шашлык жарят, традиция такая. И у них на шестнадцатом вроде вот такенное прожжённое пятно на полу, они кастрюлю специальную туда ставят, или, может, ведро, насыпают угля – и понеслась душа в рай.

От лестницы и лифта в обе стороны тянулись длиннющие коридоры, по каждой стене множество дверей. Я уже знала: двадцать восемь блоков на этаже, в каждом от трёх до шести человек. Коридоры заканчиваются балконами в торце здания, ещё два сразу у лестницы. По летнему времени в коридорах тихо и пустынно, только две смутные фигуры курят за стеклом. Пахнет старым табачным дымом, какой-то простецкой едой и мелком от тараканов. Мы повернули налево, и я увидела дверь, на которой болтался клетчатый листок: «Абитура, приходите с пивом в целовальник в 9, знакомиться!». Ниже, на самой двери, была нарисована двойка, три улыбающихся смайлика с ножками и подпись: «Хуйнаны – проблема 2000».