Девочка Лида
Шрифт:
– С нами крестная сила!
– прошептали побелевшие губы дворника.
На земле лежала ничком похолодевшая и бесчувственная Иринка, все еще судорожно сжимая в закоченевшей руке маленький флакон с одеколоном, который она захватила с собою.
XVI
Прошло семь дней, целая неделя со времени той ужасной ночи, над Муриловкой снова расстилалось ясное голубое небо, и осеннее солнышко золотило верхушки обнаженных березок и осыпающийся пожелтелый тмин в "Саду Снегурочки".
В
Каждый день, около двух часов, перед садиком останавливался тарантас местного врача, и каждый раз врач отъезжал в нем обратно все с тем же пасмурным и озабоченным лицом.
– Господи, хоть бы разочек попросил закусить!
– сокрушалась Ульяна.
– Только бы рюмочку, одну только рюмочку пропустил!
За местным врачом Муриловки водилась одна странная, маленькая примета: в тех домах, где он просил закусить и "пропускал рюмочку", близкие уже могли быть уверены, что опасность миновала и дело идет на поправку. Но в маленьком домике над оврагом доктор ничего не просил и, выходя из комнаты больной, каждый раз сухо и быстро откланивался.
Дарья Михайловна безнадежно протягивала ему руку и даже ничего не спрашивала. Зачем? Разве она не знала, что может услышать только один ответ: никогда больше не поправится ее маленькая Иринка, никогда больше не увидит она ее тихой улыбки, не услышит ее веселого смеха.
Разве мог хрупкий организм девочки перенести все, что ему пришлось выстрадать в ту ужасную ночь, когда Лева принес Иринку домой без чувств, закоченевшую от стужи?
Взаимными усилиями Дарьи Михайловны и Левы удалось отогреть и привести ее в чувство, но сознание к девочке так и не вернулось.
Иринка лежала с широко раскрытыми глазами, но никого не узнавала.
К утру у девочки сильно поднялась температура, она стонала, хваталась за голову и, видимо, очень страдала.
Лева в ту же ночь сам помчался верст за десять, в соседнее село, за местным врачом.
– Нервная горячка на почве сильного душевного потрясения!
– объявил доктор, внимательно осмотрев девочку.
– Надежды мало... пока только лед на голову и полный покой, а там увидим!..
Но вот прошла уже почти целая неделя с тех пор, а состояние ребенка не улучшилось.
Иринка стала только немного спокойнее, не так часто хваталась за голову, не так сильно металась, но по-прежнему никого из близких не узнавала и все бредила, бредила, бредила...
Ах, этот бред, этот ужасный бред, - он больше всего надрывал сердце несчастной Дарьи Михайловны!
Девочка почти все время что-то тихонько бормотала про себя и как-то странно при этом перебирала дрожащими пальчиками; иногда она даже улыбалась, но вдруг снова принималась стонать и звать к себе то маму, то бабушку, то Леву, чаще всего Леву.
– Иринка, милая,
– с отчаяньем повторял юноша, низко наклоняясь к девочке, но она не слыхала его, а если и слыхала, то не понимала, и ее широко раскрытые глаза ничего не видели.
– Ах, Левочка, я не могу, не могу больше слышать этого бреда, я с ума сойду!
– говорила Дарья Михайловна.
– Ради Бога, не уходите, побудьте с нею!
– И она убегала в свою комнату, запиралась на ключ и там на коленях перед образом принималась горько рыдать.
А Лева оставался с Иринкой и продолжал ухаживать за нею, как самая добросовестная сиделка.
Он то прикладывал ей лед на голову, то осторожно поил с ложечки лекарством, то мерил и записывал температуру - и все дни и ночи почти безотлучно проводил у постели больного ребенка.
Бабушка, заходившая каждый день навещать Иринку, теперь с невольным беспокойством смотрела на своего любимца - до того он осунулся и изменился за последние дни.
– Поди, Левушка, поспи хоть немножко, я посижу за тебя!
– предлагала старушка, но Лева не соглашался.
Он никому не доверял уход за Иринкой, и, кроме того, из слов доктора он уже давно понял, что девочка, вероятно, не долго протянет, а потому последнее время ни на минуту не желал разлучаться с нею.
Разве не он был причиной страданий Иринки?
Как молила она его остаться тогда, не ехать, а он так грубо оттолкнул ее, и вот теперь этот милый, так отчаянно преданный ему ребенок умирал на его глазах, и это он, он убил его!!!
Эта мысль, как кошмар, преследовала Леву и не давала ему покоя. Он прямо с ума сходил.
А между тем Иринка с каждым днем становилась все слабее и слабее. Лицо ее приобрело желтоватый восковой оттенок, черты заострились, глаза, обведенные темными кругами, казались непомерно большими, пульс слабел...
– Голубушка, уходит она от нас, уходит!
– рыдала Дарья Михайловна, поверяя свое горе бабушке. Лева и сам видел, что дни и даже часы жизни ребенка были сочтены.
Однажды, по просьбе Дарьи Михайловны, доктор заехал к ним во второй раз за день, вечером.
Свет лампы под зеленым абажуром слабо освещал осунувшееся восковое лицо ребенка.
Иринка лежала неподвижно и больше не бредила. Доктор, заложив руки за спину, молча стоял над нею и прислушивался к частому, прерывистому дыханию девочки. Он даже не справлялся о температуре больной.
По выражению лица его Лева понял, что все почти кончено.
– Доктор, неужели ничего нельзя сделать?!
– спросил он тихо, когда Дарья Михайловна вышла из комнаты.
– Ничего нельзя!
– ответил доктор.
– По крайней мере медицина тут больше ничего не может, разве чудо какое спасет ее, вероятно, сегодня ночью будет кризис, и тогда...