Девочка-медведь
Шрифт:
Саша наклоняется к морде Юрия.
— Он не дышит.
Туман перед глазами густеет. Что же я за рохля такая, если не смогла спасти его? Я что есть силы бью лося кулаком в грудь, лёд под нами предательски прогибается.
— Надо идти, Янка. Здесь опасно.
Я не слушаю и продолжаю колотить Юрия в грудь в отчаянной надежде, что его сердце снова забьётся. Мой кулак обрушивается на него, лёд под нами растрескивается. Вокруг тела Юрия образуется глубокая трещина, отделяя нас с ним от Саши.
— Сюда! — кричит Саша,
Края трещины расходятся, наружу вырывается вода. Я в отчаянии смотрю на Сашу.
А Саша как зачарованный глядит на мои ноги, покрытые густой шерстью, с длинными тёмными когтями на носках. Юбка у меня совсем намокла и теперь облепляет ноги, выставляя напоказ их необычную форму и величину.
Саша бледнеет, его брови лезут вверх, лоб складками хмурится. Его ошарашенный взгляд вмиг меняет для меня всё. Томительное желание вернуться в деревню начисто исчезает. Потому что Саша, мой единственный друг, единственный, кто, кроме Мамочки, всегда видел во мне свою, деревенскую, теперь глядит на меня с тем же выражением, что те, кто считает, что мне не место в деревне.
Мой мир шатается. Мамочкина неестественно широкая вымученная улыбка. Сашин взгляд, в котором плещется ужас. Если двое моих самых любимых людей так реагируют на мою новую внешность, то чего ждать от других сельчан? Не удивлюсь, если они с воплями погонят меня обратно в лес, как гоняют медведей, если те слишком приблизятся к жилью.
Мне нет места в деревне, нет места среди людей. Я всегда была чужой для них — такой и останусь.
Меня охватывают стыд, досада и миллион других чувств, названий которых я не знаю. Я рычу во всю мощь лёгких, и над речкой разносится грозный рёв разъярённого медведя.
— Янка, прошу тебя, пойдём со мной, я хочу помочь. — Саша тянет ко мне руку.
Миг я тянусь к нему пальцами, но тут же отдёргиваю их — глупо мечтать о том, чего уже не воротишь. Я стала другой, и всё, что связывало меня с Сашей, с Мамочкой и с моей прошлой жизнью, безвозвратно ушло.
Я проверяю, на месте ли Мышеловчик, плюхаю ногу в трещину между мной и Сашей и с силой отталкиваюсь. Здоровенная льдина под нами с Юрием окончательно отрывается от берега, и нас подхватывает течение.
— Янка! Что ты делаешь? Подожди! Стой! — Саша бросается вперёд, словно хочет перепрыгнуть к нам на льдину, но нас отнесло уже слишком далеко. Саша бежит вдоль берега, однако ему не догнать нас — течение очень быстрое. Я сажусь на льдине, сама оторопев от того, что наделала. Теперь пути назад нет.
Волны кренят и раскачивают льдину, и душа у меня уходит в пятки. Течение несёт нас наискосок, утягивает за поворот. Саша на другом берегу в отчаянии опускает руки. Я подавляю желание позвать на помощь. Ещё поворот — и Саша окончательно исчезает за деревьями.
На меня разом наваливается холод. Я промокла от шеи до пят.
— Ты живой! — Я обнимаю плюшевую шею Юрия, а он поднимает на меня глаза, его трясёт. — Ничего, сейчас слезем с этой штуковины.
Озираюсь в попытках придумать какой-нибудь план. План не придумывается. Льдину несёт посреди реки, до берега далеко, и ничего, за что я могла бы ухватиться, не видно.
Мышеловчик перепрыгивает с моей руки на шею Юрию и указывает на стягивающую её верёвку:
— Может, это пригодится?
Я пробую развязать узлы, но пальцы одеревенели от холода и не слушаются.
— Держи. — Спустя миг Мышеловчик роняет мне на колени конец перегрызенной верёвки. Я благодарю его, но зубы стучат от холода, и я не уверена, что он понял.
Река делает очередной изгиб. Низко над водой нависает толстая ветвь дерева. Я сматываю верёвку и напрягаю руки, готовая забросить её. Кровь приливает к пальцам, их жжёт изнутри словно крапивой.
Затаив дыхание, я дожидаюсь, когда мы подплывём ближе к дереву, и делаю бросок. Конец верёвки перелетает через ветвь, но запутывается в мелких промороженных сучьях. Я рычу от досады — сучки слишком тонкие и не выдержат нашего веса.
Льдина проскальзывает под деревом, верёвка разматывается, натягивается. Сучья трещат, толстая ветвь скрипит, льдина наклоняется, Юрий вот-вот соскользнёт в воду.
Свободной рукой я хватаю его за шею, другой держу верёвку. Накатывает тошнотворный страх, что льдина сейчас вывернется из-под нас и мы угодим в воду, но в следующий миг она набирает ход, несётся к берегу и с размаху врезается в него.
— Поднимайся! Живо! — ору я Юрию.
Он с трудом поднимается на передние копыта, упирается задними в льдину, отчего та почти встаёт ребром, и плюхается грудью в снег на берегу, его задние ноги болтаются в реке.
Я пробую встать, теряю равновесие и оказываюсь по пояс в воде. Я жду, что холод обожжёт меня, но медвежья шерсть на ногах спасает от наихудшего. Для устойчивости я впиваюсь когтями в мёрзлое дно и огромным усилием поднимаю себя из воды.
— Мышеловчик? — зову я.
— Тут я, тут. — Его усики щекочут моё ухо.
Я вытаскиваю Юрия на берег под ближайшую ель, её пышные нижние ветви укрывают его от ветра. А сама без сил валюсь рядом, пытаясь отдышаться. Поплотнее запахиваю на груди тулупчик, но он насквозь промок, и меня колотит от холода.
— Тебе надо обсушиться и отогреться, — Мышеловчик заглядывает мне в глаза, — не вздумай засыпать.
Но я так промёрзла и выбилась из сил, что глаза слипаются, и я проваливаюсь в сон.
Просыпаюсь уже в темноте, холодная как ледышка.
— Налима мне в глотку! — стрекочет мне в ухо Мышеловчик. — Битый час бужу, толку никакого. Короче, надо уходить.