Девочка с персиками

Яременко-Толстой Владимир

При появлении Элизабет Будилов просто опезденел. А она флегматично села на стул, закинув одну обутую в тапок ногу на другую. Из-под ее недлинного платья белым дрожжевым тестом вывалились огромные гладкие ляхи без единого волоска. Размер ноги был гаргантюанский. Мы с Будиловым переглянулись. Я понял, что выбор сделан.

Бланка, заметив наш интерес, утащила меня в ванную, где по быстрому мне отсосала, обезвредив таким образом на какое-то время мою боеголовку. Когда мы вернулись в кухню, то застали там несколько напряженную атмосферу. Маленькая болгарка Танечка

нервно стучала пальчиками по столу, раздосадованная тем, что на нее не обращают внимания. Ольга по-прежнему жарила блины. Элизабет дремала на стуле.

Будилов угрюмо молчал.

– Ты не хочешь поприставать к девушке, – подтолкнул его я.

– Я не знаю ни одного иностранного языка, – понуро сказал он.

– Но в метро ты ведь хватал бабушку и без знания языка! Знаешь, знание языка в любви даже мешает. В любви имеют значения жесты, действия. Возьми поцелуй ей ручку! Или обними. Ну, что ты сидишь, как истукан? Пригласи на танец, в конце-то концов!

– Так нет же музыки! Если бы была музыка, тогда бы пригласил…

– Да зачем тебе музыка? Пригласить девушку на танец можно и без музыки!

Ольга, слушая наши препирания, тихо прыснула в кулак. Элизабет равнодушно зевала.

– Давай, а не то она уйдет спать!

– Я читал в одной древней китайской книге, что путь к сердцу женщины лежит через большой палец ее левой ноги. Может быть, мне пососать ей палец?

– Конечно, соси!

Левая нога Элизабет как раз лежала на правой. Это был знак судьбы. Будилов опустился на колени и снял с ноги тапок. Элизабет зевнула и взглянула на него с удивлением. Ее большой палец походил на добрую половинку сардельки, на ногтях виднелись остатки древнего педикюра в виде облупленных кусочков фиолетового лака. Будилов лизнул палец. Элизабет насторожилась, но не издала ни звука.

Тогда он методично облизал ей палец со всех сторон. Элизабет перестала зевать. Сложив язык подносиком, Будилов полностью взял палец в рот и, глядя девушке прямо в глаза снизу вверх, словно верный пес, принялся его посасывать. Лицо Элизабет заметно порозовело. Будилов продолжал сосать. Элизабет закрыла глаза. Рот ее приоткрылся, дыхание стало частым и вскоре перешло в слабые стоны, по белым ляхам побежали легкие судороги. Элизабет вскрикнула.

Мы молча наблюдали приближение оргазма. Наконец Будилов выпустил палец изо рта и снова надел ей на ногу тапок. Элизабет открыла глаза, обвела кухню и ее обитателей диким взором, оттолкнула

Будилова и выбежала вон.

– Беги же за ней и трахай, трахай! – подсказал я ему.

Будилов бросился за Элизабет. Через минуту он понуро вернулся назад.

– Что случилось?

– Я зашел к ней в комнату, а она меня вытолкнула.

– Зайди еще!

– Может не надо?

– Надо!

Будилов неуверенно вышел за дверь. Где-то в глубине квартиры раздался грохот. Затем на пороге кухни появилась взбешенная датчанка, держа за шкирку своего незадачливого ухажера. Она была выше его на две головы и в три раза больше в обьеме. Это выглядело комично. Я рассмеялся.

– Забери своего друга! Я не позволяю ему

заходить в мою комнату!

– Элизабет, извини, это была шутка! – попытался успокоить ее я.

– Если он еще раз ко мне сунется, я вышвырну его из окна!

Отвесив Будилову увесистую оплеуху, словно провинившемуся школьнику, Элизабет скрылась.

– Спасибо за блины! – сказал я. – Мы пойдем…

– А она мне понравилась, – грустно сказал мне на лестнице Будилов.

– Да, это был настоящий перформанс! – подбодрил его я.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Отъезд Будилова в Мюнхен. Серые будни. Затишье перед бурей.

– Бросаю пить, ухожу в монастырь! – решительно заявил Будилов, проснувшись следующим утром.

– Так что, позвонить владыке Марку?

– Все, пиздарики! В Вене мне больше делать нечего! Звони владыке

– поеду искупать грехи постом и молитвами!

– Владыка благословил! – сказал я, кладя трубку, и нарисовал подробный план, как лучше дойти от мюнхенской станции "Шпайзинг" до святой обители, записал адрес и телефон.

– Нельзя полагаться на китайскую мудрость, – разочарованно процедил сквозь зубы Будилов, обнимая меня на перроне западного вокзала.

– Не переживай! Зачем тебе нужна эта баба? Представляешь, что бы было, если бы она в тебя втрескалась?! Ведь китайская мудрость еще говорит – прежде чем куда-то войти, подумай, как оттуда выйти!

– В реальной жизни все эти мудрости не работают.

– Ты сегодня какой-то грустный!

– Трезвому везде грустно…

– А пьяному везде весело?

– Совершенно верно.

Когда Будилов уехал, я вздохнул с облегчением. Теперь можно было заняться повседневными делами. Уже начался семестр, и я три дня в неделю вынужден был преподавать студентам-международникам экономику

России, а также русскую деловую и коммерческую корреспонденцию студентам-менеджерам. Задача была не трудной и даже могла бы быть совершенно в кайф, если бы не профессор Вагнер – бессовестный мерзавец, которому я был подчинен.

Вагнеру были подчинены все преподаватели иностранных языков социально-экономического факультета, хотя сам он был специалистом по высшей математике, преподававшим маркетинг. Вагнер меня ненавидел и пытался ко мне всячески доебаться. Когда распределяли кабинеты в новом институтском корпусе, он выделил мне самую маленькую по площади.

Когда я купил из своего бюджета на писчебумажные принадлежности цветные конверты, он разразился целой серией докладных записок в отдел кадров университета о нецелевом использовании бюджетных средств профессором Яременко-Толстым. Он потребовал от меня объяснительную записку по данному поводу.

Он пригласил профессора Пердидевского, бывшего резидента КГБ в

Австрии, попросившего затем после крушения СССР политическое убежище, опасаясь, что его будут преследовать демократы, с которым он вместе халтурил в экономическом профтехучилище провинциального