Девочка с персиками
Шрифт:
Станиславским – "Если в начале пьесы у Чехова на стене висит ружье, то рано или поздно оно должно выстрелить". Рано или поздно…
Ружье Ива было готово к пальбе. И неприхотливым чеховским пьесам с одиноким выстрелом в финале он явно предпочел бы полнометражный американский боевик с бесконечными ожесточенными перестрелками.
За окнами автомобиля окончательно смерклось.
Ночная красавица Ницца вынырнула из-за поворота, когда наш автомобиль обогнул высокий холм, на вершине которого, сложив на груди руки, стоял бронзовый Герцен. Сей русский житель Лондона с немецкой фамилией, как было тогда принято в приличном
Антилопа прошуршала своими старыми копытами вдоль Английской набережной, найдя себе стойбище неподалеку от русского собора-пряника на авеню Николая II, в котором ныне хозяйничали раскольники-евлогиане, отправляя службы по-французски и подчиняясь
Константинопольскому Патриарху. В просторном церковном доме, расположенном на огороженной высоким забором территории собора по слухам, распускаемым русскими ницшеанцами, разыгрывались оргии французских педерастов – служителей русскому Богу, нашедших себе здесь приют.
Содом и Гоморра правили миром в уходящем тысячелетии, и царствию их не будет конца в будущем, даже если перейдет этот собор под юрисдикцию московскую и назначат сюда какого-нибудь ебископа из отдела так называемых "внешних сношений" МП – пидоргана и кагэбэшника. Например, молодого певчего Иллариошку – выпускника московской консерватории по классу флейты и баяна, подпевавшего в
Загорске в церковном хоре и замеченного митрополитом Кириллом, им же отпедерастенного и рукоприложенного, отправленного затем в Нью-Йорк представлять Русскую Церковь в ООН. Пути порока неисповедимы…
Английская набережная набухала толпами праздных прогульщиков, не знающих, как скоротать время до наступления уникального момента в их жизни – смены тысячелетий. Они сливались со всех сторон по улицам и переулкам, из парадных домов и отелей, чтобы потереться друг о друга телами, походить по променаде туды-сюды, позырить на стадо бутафорских оленей в лесу навезенных с окрестных Альп срубленных елок на просторной площади перед зданием оперного театра, полюбоваться на огромный стеклянный шар, символизирующий землю, обмотанный какими-то яркими обмотками. Мы бессмысленно волоклись за четырьмя молодыми америкосками, перебрасываясь с ними пустыми фразами, вернее, перебрасывались Тим с Ивом, а я плелся сзади, заставляя себя гаденько подхихикивать их сальным шуткам.
Затем мы сидели на песке пляжа, посасывая коньяк изгорла, строя планы на выебение каких-нибудь красивых баб – француженок или итальянок.
– Всегда лучше иметь дело с красивыми бабами, чем со страшными, – рассуждал Гадаски.
– Ты имеешь ввиду – приятней? Спору нет, – отвечал ему я.
– Нет, не в этом дело! У страшных больше комплексов и заебов, их сложней раскрутить на еблю. Их приходится дольше уговаривать, а красивые легче дают и от них проще затем отвязаться. Они знают себе цену, они легко найдут себе мужика. А попробуй-ка отделаться от выебанного страхоебища, которое будет потом за тобой бегать, звонить, пускать сопли, писать тебе стихи и письма, пытаться у тебя поселиться или поселить тебя к себе?
– Но зато к красивым привязываешься сам, пытаешься удержать, начинаешь страдать, разве не так? – возражал я.
Вокруг взрывались петарды, хлопали хлопушки, в небо взлетали ракеты. Мы пиротехнику не закупили. Почему-то не пришло в голову, а то можно бы было что-то поджечь или взорвать.
– Уже
Чем ближе мы подходили к шару, тем плотнее становилась толпа. А шар вдруг зажегся яркими огнями материков и начал вращаться.
Разносимый усилителями мужской голос молол какую-то французскую белиберду. В какой-то момент я вдруг стал его понимать, это был счет по убывающей, сорвавшийся вдруг в истерический крик – "бон анне",
"буэно ано", "хэппи нью иар" и так на разных языках. Вокруг захлопали пробки бутылок с шампанским, все загремело, закричало, небо взорвалось оглушительным фейерверком. Все пили и обнимались, мы тоже обнялись.
Неожиданно рядом с нами вынырнули наши знакомые америкоски с бутылками шампанского в руках. "Вэар йор глассис?" – спросила меня одна из них, предлагая куда-нибудь налить. В ответ я сложил руки в пригоршню и протянул ей, при этом подобострастно бухнувшись на колени прямо на асфальт. Гадаски и Ив последовали моему примеру.
Девки с хохотом наливали нам в пригоршни, а мы жадно пили, словно дикие звери, золотистую жидкость – похожую на мочу молодых олених. А в их рюкзаках оказались еще бутылки, они основательно затоварились, словно предчувствовали что-то. В знак благодарности мы дали отсосать им из наших бутылок коньяк. Мы обнимались, целовались, кричали друг-другу в уши различные глупости, нам было весело и по-настоящему хорошо.
Мы сладострастно лизали их сладковатое шампанское с наших пиздообразно сложенных вместе ладоней, а они самозабвенно отсасывали наш коньяк из хуеподобных бутылок. Мы словно бы занимались сексом. И мы им действительно занимались. Это был секс в особо извращенном виде – новый вид секса нового тысячелетия…
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ
Танцы на битом стекле. Buenus Anus! Car Walking.
Зимнее небо Ниццы пылало огнями фейерверков, где-то сбоку бешено вращался бутафорский глобус, из репродукторов неслась попсовая музыка. Плотная толпа пьяно качалась, вливая в себя кубометры спиртного. И не было ей ни конца, ни края. Но неожиданно прямо у меня перед глазами замаячил просвет. Впереди была пустота.
Неизвестно кем и как организованный круг пустоты зиял из-за людских голов. Круг был круглым. И в этот круглый круг пустой мостовой летели пустые бутылки. Некоторые из них с треском разбивались вдребезги, другие подпрыгивали, падая в быстро растущую кучу битого и небитого стекла. Я захуярил туда свою высосанную америкосками стеклотару, остальные последовали моему примеру. Но бутылка моя не разбилась.
– Бля! – заорал я и бросился добивать ее титановыми носками своих массивных британских шузов. – Бля! – орал я, дробя другие уцелевшие бутылки.
– Бля! – заорали Ив и Тим, выскакивая в середину круга.
Вокруг нас шлепались разнокалиберные пузыри, разлетаясь фонтанами осколков и брызг. Но пьяным нам это было до задницы. Полностью охуевшие мы танцевали на битом стекле, словно индийские йоги, высоко прыгая под музыку и одобрительные крики толпы. Мы хватали целые бутылки с земли и с ожесточением хуярили их об асфальт. А вот Ив развернулся лицом к свистящей и улюлюкающей публике, знаком показывая, чтоб бутылки кидали ему. Он хватал бутылки в воздухе, словно цирковой жонглер перекидывал их Гадаски, который перекидывал их мне, а я ебашил их со всей дури себе под ноги. Мы могли остаться без глаз, но каким-то парадоксальным образом не остались. Мы были словно заговоренные, беснуясь в центре стеклянного ада.