Девочка с самокатом

Хэйл Дарёна

Сна ни в одном глазу.

Она слышит, как мать открывает дверь, и по тому, как ключ царапается о замок, не попадая в скважину, уже понимает: пьяна настолько, что на ногах еле держится. Потом, когда мать побеждает замок, в коридоре загорается свет, и мощности тусклой, мигающей лампочки вполне достаточно, чтобы себя успокоить: тонкая тёмная линия тянется от двери в комнату до косяка, это значит, что она не забыла накинуть крючок. Это значит, что мать к ней не войдёт, даже если захочет.

Эмбер натягивает одеяло до

подбородка и ждёт.

Её разрывает тысяча эмоций одновременно. Ей жутко, и стыдно, и обидно, и горько. Она злится на мать и злится на себя за то, что злится на мать. Она знает: лучше такая, чем никакая. Она знает: мать нужно любить, но невозможно любить, когда в ответ встречаешь лишь ненависть, и всё это колет под грудью пихтовыми ветками.

– Эй, – слышит она голос матери. – Чёрт.

С глухим стуком снятый сапог ударяется о стену. Снова выругавшись, мать стягивает второй, он падает тише.

Эмбер старается не дышать.

Ветер за окном воет примерно так же тоскливо, как она себя ощущает.

– Эм… Эмбер, – запинаясь, говорит мать, и её рука тяжело упирается в дверь. Та прогибается, и тонкая тёмная линия, тянущаяся от двери к косяку, вздрагивает. – Открой мне.

Если закрыть глаза, можно притвориться, что всё это сон. Если всё это сон, то открывать и слушаться маму – необязательно. Если открывать необязательно, то всё почти хорошо.

Ещё лучше было бы оказаться где-нибудь далеко-далеко, счастливой и свободной, бегущей по дорожке у моря. Эмбер читала о море.

Ей нравится думать, что там нет ни живых мертвецов, ни пьяной матери – никого. Только она, и волны, и песок, и свежий ветер, сильный и ласковый одновременно, совсем не похожий на тот, что скребётся в окно.

– Открывай. – Мать сильнее давит на дверь. – Ты не спишь, я же знаю.

«Сплю, – думает Эмбер. – Сплю, сплю, сплю».

– Открывай.

Язык у неё заплетается, и достаточно услышать этот голос, чтобы в носу сам собой появился запах дешёвого пойла. Запах вишни и спирта. Сладость и горечь.

Эмбер тошнит от этого запаха.

Чтобы отвлечься, она начинает считать – сначала до десяти, потом до двадцати, потом дальше и дальше. На девяносто двух матери наконец-то надоедает. Ударив напоследок кулаком по двери (крючок почти слетает, но, к счастью Эмбер, мать слишком пьяна, чтобы это заметить), она всё же уходит. Половицы скрипят под шагами. Минуту спустя в дальней комнате, приспособленной под гардеробную, слышится шум, а потом шаги возвращаются. Шумное дыхание, стук брошенной на тумбочку зажигалки, резкий запах дыма. Эмбер хочется вскочить и закричать, чтобы мать не смела курить дома, не смела курить в таком состоянии, и она отчаянно цепляется пальцами за холодный металл снизу кровати, чтобы себя удержать.

– Чёрт, чёрт, чёрт, – сбивчиво шепчет мать,

пытаясь открыть входную дверь.

В этот раз у неё выходит быстрее.

Эмбер снова становится стыдно. Она думает, что могла бы и открыть. Кто знает, чего мать хотела? Не обязательно ругаться и требовать деньги. Может быть, просто поговорить. Может быть, она наконец-то раскаялась или что-нибудь поняла – например, что не зря родила дочь или хотя бы что им необязательно каждый день цепляться друг к другу. Может быть, она хотела просто рассказать, как прошёл её день, или пожаловаться на очередного придурка – тоже неплохо.

«Надо дождаться её, – думает Эмбер. – Дождаться и поговорить».

«Надо дождаться её», – думает Эмбер и засыпает.

Утром её будит дождь, стучащий по крыше. Выглянув в окно, она долго смотрит в серое небо, а потом зачем-то переводит взгляд вниз и чувствует, как горло обжигает неверием.

Там, внизу, на помойке справа от дома лежат её вещи. Сложно не узнать красный свитер и ярко-жёлтую куртку, которую когда-то носил отец и которая ей до сих пор большевата, но это не повод ходить в чём-то другом.

Дождь заливает улицу, превращая пыль на дороге в жидкую грязь, заливает покосившиеся мусорные бачки, и картофельные очистки плавают в лужах вперемешку с собачьим дерьмом. Её одежда, пусть и потемневшая от падающей с неба воды, посреди всего этого выглядит кучкой спелых фруктов на блюде с гнильём, и, как и на свежие фрукты, на неё моментально находится спрос.

В её вещах копаются трое, четвёртый спешит к ним из-за угла.

Эмбер всего пятнадцать, и она не знает, что делать.

Когда она, схватив швабру вместо оружия, добегает до мусорки, там валяются только старые джинсы и грязное пальто, одним рукавом угодившее в чью-то блевотину.

Следующие несколько месяцев Эмбер приходится работать без выходных, чтобы отплатить Хавьеру за одолженные ботинки и тонкий, потрёпанный пуховик и найти для себя что-нибудь в городском магазине поношенных шмоток.

Это довольно забавно, потому что сейчас всё поношенное (возможно, снятое с трупа, но лучше об этом не думать), но все эти несколько месяцев Эмбер совсем не до смеха.

За четыре года, прошедшие с тех пор, ничего не меняется.

– Ты ужасная мать.

– Зачем я только вообще родилась.

– Хватит, – снова говорит себе Эмбер.

Она знает по опыту: для того, чтобы собраться, достаточно пары минут. Пара минут, чтобы выдохнуть и выплыть из водоворота, пара минут для того, чтобы выкашлять воду из лёгких, пара минут для того, чтобы прийти в себя. Пара минут для того, чтобы в очередной раз осознать: она не ненавидит мать. Она просто не понимает, почему та должна быть для неё самым лучшим и самым близким человеком на свете; и почему все вокруг смотрят круглыми глазами, когда она говорит, что это не так; и почему она всё ещё здесь.