Девочка с Севера
Шрифт:
— Как, уже?! — Александр выпучил глаза от неожиданной радости.
— Ну, не стоит так расстраиваться, мой дорогой, — радостно проворковала Ви, опять поняв его на свой оптимистичный манер, — В конце концов, наша разлука не вечна. И вы еще сможете меня увидеть.
— Нет-нет, — попытался поправить положение молодой аристократ. — Я имел в виду, что ваш отец… — Он запнулся, лихорадочно придумывая причину, по которой его могли бы заподозрить в чем угодно, только не в огорчении от разлуки с этой барышней.
— Ах, какой вы лукавый! — Сбить Ви с толку ему никогда не удавалось. Не
— Еще как, — угрюмо отвечал сэр Доудсен, поняв, что уловки бессмысленны. Он не мог отвертеться от приема в посольстве родной страны, на который ему выслали именное приглашение. Все сочтут это крайней степенью неуважения.
После того как он повесил трубку, он тут же принялся размышлять, что предпринять, чтобы не попасть в сети коварной девицы. Он размышлял всю неделю, пока шли переговоры и составлялись контракты. Он не выпускал мысль о предстоящем приеме из головы ни на минуту, и единственное, что он смог придумать, так это всячески избегать общества Ви. Но это была задача сродни невыполнимой. Радости же известного мецената Боброва ничто не могло омрачить. Даже идиотские требования напыщенного отпрыска древнего рода показать ему предвыборные речевки Карпова.
– Какой дурак», — ухмыльнулся Серж, приказав сотрудникам уже собранного предвыборного аппарата новоиспеченного политика собрать все в папку и доставить в офис капризного Доудсена.
Вообще-то на политику теперь Сержу было в высшей степени наплевать. Он продвигал транспортный проект по инерции, ведь теперь у него появилась Маша. Эта замечательная девушка с замечательным голосом, которую он обязательно сделает звездой. И это будет нетрудно. С ее-то талантом да с его деньгами! Очень скоро золотом засияет новое эстрадное имя — Мария Иванова.
А у самой будущей звезды голова шла кругом. С того самого момента, как Бобров оттащил ее от микрофонной стойки, и они заключили пока устное соглашение о совместной работе, ей казалось, что ее постоянно раздирают на части.
«Что мне делать? Ну что мне делать?!» — ежеминутно терзала она себя.
И поводов для этих терзаний было предостаточно. Как быть с коллективом «Эльдусто»? Вовка, Леха и Генка стали ей родными людьми. Как им сказать, что она их покидает? Бобров же не пригласил на работу весь ансамбль, предложение было сделано ей одной. Какими глазами она на них посмотрит? Они же ее приютили. Да и смогут ли они вновь пережить потерю солистки? Та, которая была до Маши, покинула их всего-то месяц назад. И что делать с кулоном Ирмы? Вот так запросто рассказать все Сержу и отдать ему украшение? А если он подумает, что она его украла? Или, что еще хуже, вдруг он связан с убийством певицы и решит, что она — Маша — свидетель? Что тогда? И пока Маша истязала себя вопросами, ее продюсер уверенно тащил ее к сцене. Первое препятствие, которое необходимо было преодолеть, — это подбор репертуара.
— Стрелять нужно одним хитом, но про запас иметь еще два, — уверенно заявил Серж и, потерев мощную переносицу, добавил, – Первый куплю
— У меня есть одна песенка, — в коленях у Маши произошло по небольшому взрыву, и их начало мелко сотрясать.
— У вас-с? — прищурился Бобров. — Озвучь.
Дело происходило в большом офисе мецената. Певица подлетела к музыкальному центру, вставила диск, села на диван и затаилась. На вступительных аккордах Серж махнул ей: мол, чего расселась.
— А петь?
— Так ведь это запись.., плюсовая. В смысле с голосом.
— Не нужно мне объяснять, что такое плюсовая запись, не на викторине. Давай…те пойте. Вставайте, вставайте, я хочу видеть, как вы это делаете.
Это «вы» в его устах всегда звучало издевательски. Маша терпела, не сдавалась. Она поднялась, запела, попав в первую строчку куплета. Старалась. Летела по строчкам, выдыхала окончания, подвешивая их в воздухе, словно прищепками к тонким веревкам ветра. И они колыхались под потолком высокими звуками.
Отпусти-и-и-и….
К ветру, к холоду,
Отпусти-и-и-и…
Куда угодно,
Только отпусти-и,
Хватит мучить,
Отпусти-и-и-и…
Музыка кончилась, Маша, чувствуя себя школьницей на экзамене, опустила голову, замерла в ожидании приговора.
— Гм… — прокряхтел меценат. — Самой-то как?
Она, боясь смотреть на него, пожала плечами:
— Я это написала.
— ЭТО, — сделав ударение на первом слове, Серж скривился, — вы петь не будете.
— Н-но почему… — голос ее предательски дрогнул.
Но Бобров был суров, не замечая выступивших слез на глазах автора.
— Во-первых, потому что ЭТО — дерьмо на палке, а во-вторых, это не ваше.
— Но я же это написала.
— Я, знаете, тоже много чего писал в юности. Стихи, к примеру. Прехорошие, между прочим. Так вот, я ни разу не прочел их на публике. Из врожденного человеколюбия, разумеется. И нечего хлопать мне тут ресницами. Публика этого сквозняка, который вы тут завывали, не поймет. Ей нужна та, кто займет вакантное место Ирмы Бонд. На которую у каждого мужика встанет. А каждая баба захочет на нее походить. Понятно?
— Понятно… — кивнула Маша, стараясь скрыть слезы обиды. До этого прослушивания ее песню все хвалили. — Только я не уверена, что смогу занять вакантное место…
— Боже ж ты мой! — Бобров крякнул, поднялся, подошел к ней, обнял, но, заметив, что плечо ее окаменело под его ладонью, смутился, убрал руку и отступил на шаг. — Не расстраивайтесь вы так. Ну, вы и вправду не выражаетесь в этой песне. Я уж не говорю о паршивой музыке и таких же словах. Это не вы, понимаете? Вернее, вы выражаете, но выражаете черт знает что: какой-то обрывок на заборе. Помните детскую песенку: «Висит на заборе, колышется ветром бумажный листок…» Вот и вы в этой своей песенке такая. А вы должны статьь бомбой, но не взорвавшейся на глазах у изумленной публики, а бомбой за пять секунд до взрыва, когда фитиль почти догорел. Все внутри, наружу только взгляд. Магический свет. Мягкие линии тела… Горячая богиня в холодной оболочке. Всегда «недо…», понимаете? Тьфу ты! Ну, не могу я артистке выкать! Ну, хоть убей меня! Буду тебя на «ты» звать, ладно?