Девочка с Севера

Трефц Анна

— Все равно сегодня уже ничего не получится! — прорычал художник и отшвырнул кисть в угол. — Черт бы побрал!

Катька запахнулась в Колькин халат и блаженно улыбнулась:

— Еще немного, и я возненавижу живопись.

— Слушай, не нравится — выхрюнделивайся! — тут же вспылил маэстро кисти и красок.

— А с кого ты писать будешь? — натурщица склонила голову набок, разбросав по плечам рыжие кудри. — Местную дворничиху? Кажется, ее одну ты еще и не малевал.

— Вот, любуйтесь на нее! — Колька указал на бунтовщицу обеими руками. — Звезда, блин, на пустом

месте!

— Н-да… — Катька метнула томный взгляд в большое зеркало и, наконец, обратила внимание на Машу, — Кстати, твоя песня мне очень помогает тут лежать.

— Не лежать, а позировать, — скрупулезно поправил ее художник.

— Я ее часто врубаю.

— Я и забыла, что оставила здесь диск, — вымученно улыбнулась Маша. — У меня теперь совсем другой репертуар.

— Ну, не всегда же тебе петь Пресли, — Катька сморщила носик. — Придет еще твое время.

— Спасибо…

Хорошо, что есть друзья, которые полюбили тебя просто так. Просто за то, что ты приехала покорять большой город с их родины. Странно все-таки. Неужели, если б Маша прикатила откуда-нибудь из Твери или из Ижевска, Катька, Коля, да и вся их северная братия на нее даже и не взглянули бы?

— Слушай, а ты чего пришла-то? — Катька плюхнулась на подлокотник ее кресла и протянула ей кружку с горячим глинтвейном. Сама отхлебнула из второй. Уж что-что, а глинтвейн она готовить умела. Нигде лучше Маше пить не приходилось. Еще бы, Катька до того, как устроилась певицей в стрип-баре, два года торчала за стойкой в шикарном заведении «Розмарин» на Пушкинской площади. Там бармены умеют делать все, что пьют в мире.

— Ну, я.., собственно…

— Что у тебя стряслось? — Колька сел на другой подлокотник кресла и, метнув недобрый взгляд в сторону натурщицы, ласково погладил гостью по голове. — Машунечка, разве у тебя неприятности?

— Не то, чтобы…

На самом деле у нее огромные неприятности. Она и пришла сюда, к друзьям, чтобы рассказать, что не спит ночами и иногда даже думает, не отправиться ли обратно в свой тихий городок, до того ей страшно. Она очень хотела рассказать, что ежедневная дорога от квартиры до кафе «Фламинго» превратилась в пытку, а когда она поет, у нее дрожат колени. Но как все это расскажешь, если даже ребята из группы не могут в это поверить. Просто гогочут, хлопают ее по плечу и советуют пить побольше валерьянки. Говорят: «Это у тебя головокружение от успеха».

— Ты бледная… — вдруг заметил Колька. — Ты хорошо ешь? У тебя деньги есть?

— Нет, дело не в этом. — Маша побыстрее пресекла никчемные разговоры о доходах.

— А что тогда? — вскинула брови Катька.

— Это даже не совсем проблема… — Маша покраснела, понимая, что сейчас ей придется делать то, что она делать не любила, то есть врать. Историю она придумала задолго до того, как пришла сюда, а потому выпалила без запинки:

— Я хотела с тобой, Коль, проконсультироваться как со знатоком…

Тот расправил плечи. Катька фыркнула.

— Видишь ли… мне всучил один тип в клубе. Поклонник, в общем. Говорит, любит. Я его отшиваю каждый вечер. А он все цветы таскал, вино бутылками присылал. Теперь

вот прислал это. Я хотела ему вернуть, а его и след простыл. Третий день уже не появляется.

— Что подарил-то? — не вытерпел Колька.

— Он симпатичный? — одномоментно с ним поинтересовалась подруга.

— Я бы не стала так говорить… Он потрясающий, — Маша вздохнула. — Единственное, что меня пугает, так то, что, мне кажется, он очень дорогой. Как-то не слишком хорошо для первого подарка, правда?

— Тьфу ты! — разочаровалась Катька. — Я же тебя о мужике спрашивала.

— А, мужик… Ну, мужик как мужик…

— Опиши!

— Да подожди ты с мужиком! — взревел Колька, не желая расставаться с ролью эксперта. — Маш, что он тебе подарил?

Маша еще раз вздохнула и, выудив из кармана кулон Ирмы, разложила его на ладони. В комнате воцарилась долгая тишина. Все зачарованно разглядывали удивительно красивый камень. У Маши по спине пробежал холодок. Ей казалось, что это сокровище не имеет цены. Или имеет, но если ее назвать, то звезды померкнут в тот же миг, словно уже огласили все имена бога.

Она долго не решалась достать украшение из шкафа, терзалась неизвестностью. А если кулон действительно жуть какой дорогой. Тогда нужно как-то его вернуть. Присвоить чужую побрякушку — это ужасно, но все-таки не так, как присвоить целое состояние. Кроме Николая, знакомых знатоков искусства у нее не было. Теперь она с надеждой воззрилась на своего «эксперта». Тот хлопал глазами, разглядывая ее сокровище. Наконец тронул камень дрожащим пальцем, словно тот мог ударить током. Окончательно осмелел только спустя минут пять. Взял его в руки, повертел, посмотрел на свет, поднес к глазам, опять повертел… Вернул Маше, пожевал губы и проговорил с достоинством:

— Вещица недешевая. Но и не драгоценность. Вернее, видишь ли… Золото — да, хорошей пробы… Но камень… Скорее всего, хрусталь, стекляшка. Красивый очень. И производит впечатление — этого у него не отнять. «Своровски». Думаю, сделали на заказ. Тыщи на три-четыре… Может, чуть больше…

— Долларов? — Маша округлила глаза.

— Скорее евро. «Своровски» же в Европе.

— Вот черт! — Катька выхватила у него кулон и принялась вертеть его, как известная мартышка очки, примеряя к себе: то к груди, то к уху, то ко лбу. — Офигеть, какая классная штуковина! Хорошие у тя, Маш, поклонники завелись.

— Надо вернуть, — с уверенностью сказала та, продолжая развивать легенду.

— Жалко… — проныла Катерина. — Ты лучше с ним переспи.

— С ума сошла! — возмутилась певица.

— Знаешь, такие вещицы просто так не дарят, — проговорил художник. — Замуж не звал?

— Нет.

— Значит, позовет.

— А ты и не раздумывай. Сколько на свете мужиков, способных подарить эксклюзивную вещь от «Своровски» за красивые глаза? Пять? Шесть? Принц Монако — не в счет, — бормотала Катька, продолжая любоваться украшением. — Вот везет же на дурку! Без году неделя в Москве, а уже такие подношения. Тут вертишься как белка в колесе, а в лучшем случае какая-нибудь пьяная скотина пытается десять баксов в лифчик засунуть…